Albert

Довт, сын Новраза, ничем не отличался ото всех остальных, разве что трудолюбием. Трудился он не различая дня и ночи. Люди Довта не знали. Зато сам он знал себя хорошо. Ему, Довту, этого было достаточно. Довт знал, что жить тяжело, и еще тяжелее прожить, ничем себя не запятнав. Знал, что легче поберечься, чем потом мстить за обиду. Потому и берегся, ходил, будто со сломанной шеей, уставясь в землю, чтобы даже взгляд его не стал поводом для неприятности.
Довт боялся. Боялся не так, как другие, не страхом за свою шкуру. Он боялся оказаться в чем-нибудь виноватым. Быть невиновным было трудно. Невиноватых не было. Плач детей в колыбели, и тот казался подозрительным — так ли плачут дети?.. Вот чего боялся Довт. В те времена, когда предосудительным считалось даже иметь коня под седло (сколько сгинули из-за коней), Довт продал своего осла, осел-то ведь тоже животина о четырех ногах. И все равно Довт не спасся.

Его, правда, не забрали, и во двор с обыском, как к другим, не врывались. Ему пришла повестка. Многие из тех, кому приносили повестку, уходили в бега, не шли, куда вызывают, хотя и не были ни в чем виноваты. Те, которые шли, не возвращались, а если возвращались, то один, в лучшем случае, двое из десяти.
Повесток боялись.
Довт чинил сапетку (прутья он принес на спине), когда ему протянули повестку.
Ему ее прочитали.
Его вызывал начальник НКВД, завтра, рано утром (оставил время, чтобы сбежать).
«Чего они хотят от тебя, ты же ничего не сделал...» — сказала жена, словно услышав сомнения Довта — он сидел, размышлял: идти или нет.
Он снова думал о пятерых своих детях, все пятеро — девочки.
У него-то и сына не было.
В самом деле, что он такого сделал, чтобы отчитываться? А что сделали Исраил, Мажид, Малцаг, Сато, Хайдар, Шовхал — все, кто сгинул?
Нет! Мало ли... Может, и было что... Не было, откуда... как... Уж он-то знал их хорошо.
Довт пошел.
Мысли Довта снова перестали ему подчиняться, когда его, раздетого, избитого, медяка не стоящего, словно состарившегося пса, швырнули навзничь в бетонный мешок.
Он узнал, что такое Судный день (слышал, что будет такой после смерти), когда впервые в жизни увидел, как по-бабьи рыдают сильные мужчины, те, что раньше считали, будто им и равных в мужестве нет, как они клевещут друг на друга, не смея поднять спущенные штаны, стоя на ногах день и ночь в страшных муках. Ноги пухли. Сознание дробилось на обрывки слов. Разных слов.
Люди не сознавали того, что говорят.
Им было безразлично, что говорить.

Что бы ни спросили, отвечали «да». — «Ты хотел свергнуть Советскую власть?» — «Хотел». — «Снабжал абреков патронами?» — «Снабжал». — «Ненавидел Советы?» — «Ненавидел». — «Был за немцев?» — «Был».
Если спрашивали: «Был?» — отвечал «Был». Если спрашивали: «Не был?» — отвечал «Не был».
Если этих слов не попадалось, сообразить, что надо ответить, не могли. Сознание не воспринимало. Сознание отупело.
Потом, когда человек отвечал «да» на все, о чем его спрашивали, ему мазали большой палец чем-то черным и прижимали под написанным.
Люди не знали, что это значит. Если и знали — думать были не в состоянии. Если и думали — сделать ничего не могли. После этого людей по одному уводили.
Некоторые из тех, кого уводили, прощались. Увидимся, мол, на том свете. Другие прощаться забывали, они были не в силах осмыслить что-либо, кроме приказа.
Иные плакали, вцепившись в кого-нибудь и моля о помощи. Уведенные — пропадали.
Довт не пропал. Довта не увели.
Он не говорил ни «да», ни «нет». Не обронил ни «был», ни «не был». Когда начальник, выбив рукоятью нагана зубы, свалил его на пол, Довт понял, что пришла смерть. Потом, когда тупой носок черного блестящего сапога сломал ему два ребра, он понял это еще раз.
От него требовали, чтобы он принес пятизарядную винтовку.
Били все время по голове.
Выворачивали руки, заламывая их высоко за спину.
Руки сначала болели. Потом боль постепенно исчезла. Руки висели веревками, их можно было бы завязать в узел.
Когда ему сломали палец левой руки, он понял, что еще жив.
Через три недели, утром, вошедший с миской похлебки охранник (люди называли его сторожем) спросил Довта, чего от него хотят.
Довт рассказал.
— Ну так сдай винтовку, — удивился сторож. Довт объяснил, что у него никогда не было винтовки, что он и кинжал-то отцовский давно отдал.

— Скажи, что есть, — посоветовал сторож. — Тогда выйдешь отсюда, а там...
— Того, чего нет, говорить не стану, — стоял на своем Довт. — А бегать — это не по мне.
— Скажи, что есть, — снова посоветовал охранник. — Я тебе помогу, найду винтовку. Многие сдали и спаслись, теперь на воле.
Довт не понял, или не поверил, а точнее сказать, испугался, как испугался в тот день, когда пришла повестка. Потом мысли неожиданно прояснились, стало казаться, что все происходит в чужом, увиденном кем-то другим сне: начальник с первого дня коварных допросов, настойчиво навязывал ему один и тот же путь — бежать.
Почему? Зачем?
Из их села бежали многие, сами не зная из-за чего.
Его били еще пять дней, а Довт все не мог взять в толк, зачем начальник дает ему возможность бежать, требуя, чтобы он шел домой, вернулся с винтовкой.
Каждый раз он отвечал, что у него ее нет.
Все-таки Довту пришлось сказать, что винтовка у него есть, когда крик его жены Халимат, прорвавшись сквозь все тюремные запоры, расплавленным свинцом влился ему в душу.
Он вспомнил тогда Гелага, сына Сады, расстрелянного в тридцать восьмом году.
Гелаг выдержал три месяца, не очернив наветом ни себя, ни других. Все десять пальцев на руках Гелага полопались, когда их зажимали между дверью и косяком, потом ему сломали по три пальца на каждой руке.
Гелаг выстоял.
В конце концов, в тюрьму привели его молодую жену Баргаш, еще и месяца медового с ним не прожившую, начали раздевать у него на глазах. Тогда Гелаг принял грех на душу, сказал что все, о чем спрашивали, сделал он сам.
Так и не стал он никого чернить, и Баргаш раздели донага.
Говорят, Гелаг в тот день поседел.

***

Через три дня после того, как Довт повидал Халисат, его отпустили, чтобы вернулся с винтовкой.
— Принесешь и будешь свободен, — сказали ему.
Отперли засовы, вывели из тюрьмы и передали тому самому сторожу, который приносил еду, чтобы тот проводил Довта.
Сторож, заперев дверь своей каморки, положил перед ним священную книгу со строками из Корана.
Довт трижды поклялся не выдавать того, кто продал винтовку.
Сторож той же ночью (по уговору) ждал с винтовкой, спрятавшись во дворе у Довта в кукурузном стоге.
Довт вынес из дома деньги, сколько было запрошено за винтовку, и, еще раз поклявшись не выдавать продавшего, отдал их сторожу.
Три дня ждал Довт, не придет ли кто к ним.
Никто не пришел.
Довт понял: хотят, чтобы сбежал. Теперь он знал почему скрылись все те, кто за последний год исчезли из села. Сбежать удавалось легко, но потом беглеца настойчиво преследовали, и если не могли найти, все равно кого-нибудь убивали.
Многие, как это сейчас собирался сделать Довт, шли сдавать оружие, и он не припомнил, чтобы хоть один из них вернулся, даже слепой Ахъяд, в двух шагах ничего не видевший. Довту винтовку дал сторож, а вот где взяли их все остальные, он так понять и не смог.
За долгие три дня и четвертую ночь, проведенные в думах, он не сумел разобраться, почему власти вынуждают бежать ни в чем не повинных, преступных не больше, чем рыбы в воде, людей, почему находят самые разные поводы для обвинения, и даже на фронт по заявлению не отправляют, а только грубят — там, мол, такие не нужны. Потом он понял, что все это — какая-то чудовищная подлость, какая-то изощренная хитрость, разобраться в которой под силу разве что Всевышнему.
Поняв это, он поклялся (сначала спросив у Аллаха благословения), что не погибнет от этой неизвестной подлости, не взяв с собою на тот свет чью-нибудь душу в отместку за свою. Потом пришло спокойствие, словно все, что должно случиться, давно уже случилось.
Говорят, на четвертый день Довт был очень спокоен, ласкал детей, возился с отложенной было починкой сапетки, не обращая внимания на боль в сломанных ребрах и пальцах.
Никому из тех, кто приходил навестить его, он не сказал, что должен вернуться в НКВД. С большим трудом ему удалось и Халисат убедить в том, что его отпустили насовсем, что он все уладил.
На пятое утро Довт совершил намаз необычно рано. Потом вместе с Халисат уложил все разбросанные по наделу кукурузные стебли в один большой стог. После этого, начав с ничего не значащих воспоминаний, затеял откровенный разговор и растолковал Халисат все свои дела — кто сколько должен ему, и кому должен он сам. Затем тщательно подстриг ногти на руках и ногах, позавтракал, надел чистую одежду, и, говорят, долго ходил по двору. А когда Халисат спросила: «Что с тобой, отчего ты такой грустный?», он, попытавшись улыбнуться, ответил: «Надо же, а — еще бы немного, и пропал бы, как старая овца».
Незадолго до обеда, стараясь не попасться на глаза Халисат, он накинул чоху и долго простоял, разглядывая себя в осколке зеркала, вмазанном в стену, кашлянул несколько раз, вышел, не сказав никому ни слова, на улицу и медленно зашагал по дороге.
— Куда ты? — крикнула ему вслед Халисат.
— Схожу в сельсовет, сдам налог. Надо же тебе было вслед-то кричать... Ужин приготовь вовремя, — сказал, говорят, не обернувшись, Довт.
Больше Халисат его не видела.

Увидев Довта, сторож растерялся: вскочил со стула, прижался к стене.
Довт заставил себя остановиться и попробовал улыбнуться.
Вот, мол, пришел сдавать винтовку.
Взгляд сторожа не сказал Довту ничего.
Одна и та же винтовка, в который раз проданная сторожем, всегда возвращалась, ни разу не выдав мыслей своего хозяина.
— Поставь ее, — услышал Довт.
Нет, он должен видеть начальника, начальник велел принести и отдать ему самому.
Сторож отвел его к двери в кабинет. Довт, войдя, снова попытался улыбнуться.
Карандаш выпал из рук начальника, увидевшего Довта, и покатился по столу. Начальник побледнел, потом покраснел. Желваки взбугрились.
— Покажи винтовку, раз уж ты ее принес... А я тут уже разрабатываю операцию по твоему задержанию, — его рука приподнялась со стола.
Выстрел ударил начальника точно в левый глаз. Вторая пуля вошла в его грудь.
Довт выскочил за дверь и побежал по длинному, узкому коридору. Сторожа на месте не было. Довт собирался рассказать ему о случившемся и предложить бежать вместе.
— Руки вверх! — раздалось за спиной.
Обернувшись, Довт увидел зрачок наганного ствола, целившийся ему в переносицу.
«Сторож», — поняли - глаза, прежде чем разум успел вникнуть в увиденное.
— Послушай, — вырвалось у Довта.
Свистнула, едва не отхватив ему ухо, пуля.
Прежде чем Довт успел нажать курок, его куснуло в грудь, слева.
Довт понял свою главную ошибку чуть раньше, чем его ударило между бровей.
Третью пулю сторож, одетый в милицейскую форму, всадил ему в затылок.
Тело Довта дернулось в последний раз.

***

На надгробье, установленном без могилы у дороги в 1958 году, написано, что Довт, сын Новраза, умер в сорок третьем году.
Похоже, что мастер-камнерез забыл указать девятый день первого месяца осени. Но это, наверное, теперь не особенно и нужно.


С чеченского.
Перевод А. Магомедова.

Albert

Муса Бексултанов - Посох

Невесту нашего соседа Лечи на время, пока уладят все с родственниками, оставили в дальнем селе. Уже около недели с моим дедом Дерказом готовились преградить путь свадебному кортежу. Каждый день мы обсуждали, как мы это сделаем, вернее, я спрашивал у Дерки, забегая вперед и дергая его за бархатные штаны.
— Хей, хей, — снизу вверх глядел я на него.
— Ва, чтобы тебе долго жить, мой сынок! — клал свою огромную морщинистую левую ладонь мне на голову, улыбался и, вытирая правой рукой мой нос, ласкал меня мой старик. — Вот так и перекроем дорогу, не завязывая ни троса, ни веревки. Я буду сидеть, а когда они остановят машины, ты подойдешь и возьмешь у них пошлину. На эти деньги мы тебе купим конфеты, шарики, свисток, белую жвачку — много разных вещей купим.
— А тебе? — удивленно смотрел я вверх.
— Мне... Я тоже поем конфеты, буду надувать тебе шарики, — улыбался Дерки.
Я радовался и смеялся.
Тогда мой старик поднимал меня высоко на руках и раскачивал в воздухе, приговаривая:
— Хий, волчонок мой, мой волк!
Мой дед был самым хорошим дедом на всем свете, я любил его больше всех даже больше бабушки, которая всегда ходила за мной, отыскивала, куда бы я ни убегал, и, словно козырьком, прикрыв глаза ладонью от солнца, звала:
— Иди домой, поешь, чтобы тебе не знать дороги в ад, пострел ты этакий.
— Беги, беги скорей, обними своего Дерки, идет она, идет! — дед протягивал вперед руки, подгоняя меня улыбкой.
Я со смехом бросался ему в объятия. Он с криком: «хоппа!» поднимал меня в воздух, спасая от набегавшей бабушки. Потом, немного поиграв со мной, говорил ей:
— Уйди, не мучай ребенка, когда проголодается, поест. Нам еще надо прогуляться. Верно, волчонок? — спрашивал он, глядя мне в глаза.
— Мы должны идти, — говорил я, подмигивая Дерки.
— Хий, волк! Мужчина он, мужчина! — крепко прижимал меня к себе мой старик.
Он брал меня за руку и мы медленно прогуливались. Говорили «мужские» речи, поправляли покосившийся забор, убирали с дороги камень...
— Дерки!
— Что?
— А как же остановится та машина, если не протянуть трос, она ведь проедет? — не верилось мне, что если не протянуть между столбами поперек улицы трос, машина остановится.
— Завтра, когда мы играли на берегу Энгал-речки, там завязывали трос, Дерки, — сказал я деду, который подвязывал проволокой оторвавшуюся от забора жердь.
— Когда, «завтра» играли, говоришь? — засмеялся он.
Такой разговор происходил у нас ежедневно, я спрашивал, как мы преградим путь машинам, что купим на вырученные деньги, и как может остановиться машина, если перед ней нет преграды.

И ночью, на кровати, возле стенки, за спиной Дерки я находил, что спросить у него о предстоящем перекрытии пути. Быстро присев, я смотрел: не спит ли Дерки. Бывало, что он спал. Тогда, недовольный, я снова ложился, хлопая глазами в темноте, стараясь представить себе, как все это будет. Будет ехать много красных, белых, синих, черных, зеленых машин. Они будут сигналить: «па-па-ап-а-ап», дети будут бежать за машинами, женщины будут стоять возле своих ворот и смотреть на машину с невестой. Потом мой старик, сидя на своем камне возле ворот, остановит первую машину, без веревки, потом все машины остановятся. После этого я медленно пойду к ним, потом мы с моим стариком купим на эти деньги много вещей — конфеты, свисток, жвачку, шары и еще жесткую щетку для нашего коня Орлика, чтобы счищать с него грязь — она пристает, когда он валяется на земле.
Приближался день приезда невесты, это будет завтра, большой и веселый день. Всем детям с нашей улицы я с гордостью рассказал уже, как мой старик перекроет дорогу.

— Выбросьте эти тросы, веревки... Все приходите к нашему забору, все посмотрим.
Они окружили меня большой толпой, раскрыв рты от удивления — я был для них сегодня необычным.
— А как вы ее, машину, остановите? — спрашивали они.
— Дерки знает, — отвечал я, — увидим, как он это сделает... он не тронется с места, не протянет ни троса, ни веревки.
Я не мог уснуть в ту ночь, от беспокойства не знал куда себя деть. Потушили лампу, Дерки, баба, и наш кот — все затихли, а меня словно кто-то щекотал, я смеялся тайком, изредка поглядывая в окно, не светает ли. Луна повисла в вышине, звезды дрожали в небе. Ночь была прекрасной и тихой.
Не помню, как я уснул. Утром, когда бабушка меня разбудила, мой первый вопрос был:
— Который час?
Когда я позавтракал, вошел мой дед, пальцем пробуя лезвие топора, и сказал, что мы с ним идем в лес за прутьями, чтобы сделать круг для кормления цыплят, так как большие куры не дают им клевать корм. Прутья сначала заостренными толстыми концами втыкали в землю на близком расстоянии друг от друга, по кругу, затем их верхушки связывали проволокой. Таких кругов мы уже сделали два, и еще сапетку для кукурузы.

Я возмутился, когда он сказал об этом, ведь мы могли прозевать невесту. Спозаранку поставил я двух мальчишек на окраине села сторожить и сообщить нам, как только появятся машины, а сам следил, чтобы Дерки не ушел далеко.
Во дворе у нас лежали приготовленные было ребятами тросы, веревки, жерди, так как я сказал, что они не нужны.
В глазах у меня темнело от напряжения, иногда арба казалась машиной, в ушах у меня стоял гул моторов. Я был весь ожидание. Солнце поднялось высоко: машин не было видно. Дерки где-то стучал топором. В эти минуты я был одинок, без человека, который понимал бы меня.
В тот момент, когда я уже устал ждать, я увидел моих часовых, мчащихся наперегонки. Не дожидаясь их, я рванулся, к Дерки. Я ничего не видел и не мог произнести ни слова, кроме:
— Дерки... машина... машина... быстрее... быстрее...

Мой старик зашел в дом, взял из шифоньера свой посох и, радуясь наравне со мной, вышел на улицу. Все мальчишки стояли возле наших ворот, все смотрели на меня с немым вопросом, у всех на лицах было любопытство, внимание, счастье, ликование.
Я стоял, спиной притулившись к своему старику, его большие, с седыми волосами руки свисали с моих плеч. Я то и дело взглядывал вверх на Дерки, но он ласково трепал меня:
— Подожди, терпение! Пусть машина поближе подъедет. Все ребята собрались возле нас, чтобы увидеть, как это можно без ничего остановить машину с невестой. Машины приближались. Я вырывался, но мой старик еще крепче прижимал меня к себе.
Когда машины подъехали совсем близко, он сказал:
— Иди, положи поперек дороги мой посох и стань в сторонке, а когда они остановятся, подойди и возьми у них деньги. Не забудь пожелать счастья молодым...

Я наконец вырвался из рук Дерки. Положил, как он велел, быстро посох и стоял, разинув рот до ушей, аж глаза мои закрылись, когда небесного цвета «Жигули», украшенные разноцветными лентами, шарами и куклой на капоте, пронеслась мимо меня. Все сигналили, в некоторых машинах парни, высунув головы из окон, барабанили по дверцам, раздавались выстрелы из ружья, крики.
Я сначала посмотрел вслед машине небесного цвета, которая увезла невесту, потом, не понимая, вернее, растерявшись как-то, стоял, провожая машины, считая про себя, если проскочила машина с невестой, то хоть эти, наверно, должны остановиться.
Машины проскакивали одна за другой, не задерживаясь. Улыбка на моем лице постепенно исчезла, рот удивленно раскрылся, глаза расширились. Все машины проехали не останавливаясь.
У меня из уголка рта потекла слюна, я не заметил этого, мне все не верилось...
Тогда я увидел лежащий в пыли, поломанный в двух местах посох, который был очень дорог Дерки, так как остался от его умершего брата, и хранился в шифоньере.

Я взглянул на Дерки, готовый заплакать. Он, напрягшийся, слегка растопырив руки, словно приготовившись встать, сузив веки глаз, с дрожащим краем рта, как у него бывало в минуты гнева, смотрел поверх других машин вперед, туда, где исчезла машина небесного цвета, будто он видел ее сейчас. Ребята смотрели то на Дерки, то на меня, то вопросительно переглядывались, не понимая ничего.
Но Дерки был недвижим.
— Ийт! Если бы ты трос... дал бы протянуть трос... веревку... Или жердь... ты трос... если бы... — бросился я к Дерки, слабыми кулачками стуча его по коленям. Наконец, не выдержав более, я зарыдал, закрыв лицо руками.
Я не мог забыть все — как я готовился к этому, мои ожидания, ребята, которых я собрал, бахвальство свое перед ними, сигналы машин; моя самая большая радость, мои надежды не сбылись, разрушились, напрасно тешив до сих пор и обманув.
— Если бы трос... если трос... а-ха-ха-ха... ав-в-в-вай... ва ба-а — баба, — крепко обняв его ногу, я спрятал свое мокрое лицо в бархат штанов Дерки, мотая головой.
В это время рука Дерки ласково легла на мою голову.
— Дерки, трос… ты... трос... почему... — я посмотрел вверх, — я никогда еще не видел таким моего старика, его лицо было прекрасным, глаза стали добрыми, и потускнели, как вспотевшее стекло, покрасневшие губы шептали что-то как во сне:
— Да, да, мой сынок, надо было трос завязать... Я не знал... не думал... не ожидал, что они так... — пальцы его рук тихо теребили волосы на моей голове. — Иди... принеси, принеси наш посох... наш п-посох, — со стоном произнес он, устремив свои глаза, полуприкрытые от старости, на оставшийся от брата посох, который лежал сейчас в пыли, превратившись в три обломка.

С чеченского.
Перевод С. Мацаева.

Albert

Муса Бексултанов - Дом по наследству

Каждый раз я торговался со старушкой. Она же не хотела уступать.
- Дом-то крепкий еще, - говорила она. И здесь десять соток земли. Видишь, какой большой сад!
Земли действительно было много и два ореховых дерева росли во дворе. Мне показалось, что они тянутся ко мне, когда я увидел их впервые. Их должно было быть три, а было только два. Я мысленно упрекнул их в том, что они не сберегли товарища. Они промолчали. Тогда я тихо взглянул на них издали, давая знать, что все понимаю.
«Ореховые деревья дают хорошие деньги, - заметила старушка, когда увидела, что я смотрю на них, - муж мой сам вырастил их. Не могу я так просто отдать свой дом, молодой человек! Тебе не понять этого: дом, в котором прошла жизнь, с которым связаны воспоминания… Я бы и не уехала, если бы у меня был здесь кто-нибудь из родных. Нет же никого. Поэтому и хочу уехать в Псков, чтоб дожить свой век селе, где похоронены мать и две сестры. Третья сестра моя живет там же, под Псковом»
Старушка каждый раз, когда я заходил к ней, ставила на стол чай и тутовое варенье. Оно очень целебное, говорила она, хотя… вы же не считаетесь с такими пустяками.

Я грустно улыбнулся, глядя на развешенные по стенам фотографии. Фотографий было много в этой комнате, они висели кругом.
- Это мой муж, - показывала старушка, - а это я. Я тогда очень красивая была. Муж любил меня безумно. Но рано умер, оставил у меня на руках двоих детей. Я замуж больше не выходила. Сын мой живет в Москве, дочь – в Пскове. Но с ней, в городе, я жить не буду, на что я нужна ей, старая! Уеду в село, где жили мои родители. Я была там в прошлом году. Все зовут меня, возвращайся, говорят, на родину. А ты бывал когда-нибудь в России?
- Да, я бывал в России, и Сибирь мне знакома, и Казахстан довелось узнать. Я заметил: каждая местность откладывает на внешности людей свой отпечаток. Так же было и здесь, в Чечне. В этом я убедился, когда впервые увидел здешние места.
Дед мой сильно тосковал по горам. В какой-нибудь погожий день, увидев в небе облака, он восклицал:
- Эх, бедные облака! Бродите вы уныло, как сироты, и нет вам гор, чтоб упереться!
Горы, о которых он рассказывал, я тогда и в глаза не видел. Я родился в пути второго марта 1994 года.
Когда военком спросил у меня место рождения, я сказал, что родился в поезде. Он стукнул кулаком по столу и заорал: «Прекратить!» Я ничего не понял тогда.

И еще раз не понял я, когда пришел к коменданту села с просьбой отпустить меня учиться на шоферские курсы.
Он спросил мое имя. Я сказал
- Та-а-ак, Дауд! Ты сказал: Дауд тебя зовут? Ты пойдешь в шоферы, будешь машину гонять, а кто будет вместо тебя пасти лошадей? – он начал стучать по столу тупым концом карандаша, который держал между пальцами.
- Бекбаев Мухтар будет вместо меня: он принимает табун, - сказал я, стараясь, чтоб мои слова прозвучали как можно убедительней.
Левая часть лица коменданта растянулась в улыбку:
- Сейчас же убирайся отсюда! – он посмотрел мне прямо в глаза, приподняв бровь. – Пока я не посадил тебя за то, что ты оставил сегодня табун без присмотра.
Дедушка объяснил мне потом, что комендант прав.
- В наших руках должна быть плеть, - сказал он, - а у машины колеса очень быстрые.
Тогда я все понял.

Бывал я, да, и в России бывал, и в Сибири, и Казахстан знал хорошо.
Осень очень красиво приходила в те места, заставляя белые осины плакать золотыми слезами. Места красивые были.
- Я помню день, когда вас выселяли, как не помнить! Я плакала вон у того окна, - она показала на окно, выходившее на дорогу. – На улицу никого не выпускали. Я выглядывала в окно из-за занавески и плакала, и Николай плакал вместе со мной. Но бог послал ему кару, как его из мавзолея-то вышвырнули, Иуду! Ему же одному ада не хватит, он весь собой заполнит!
Я верил, один-то ад заполнит он, его грехи, а для кого все остальные, говорят же, что ад не один, а много их?
Я вел со старушкой долгие разговоры, часто напоминая ей, что надо сбавить цену. Она улыбалась, отрицательно качая головой. Она не знала, почему я хочу именно этот дом. А сам я не говорил – боялся, что тогда она не захочет продавать мне дом вовсе.
- Тут недалеко другой дом, продается недорого. Почему ты его не купишь? А я свой меньше тридцати тысяч не возьму, у меня же земли вон сколько. За землю тоже деньги дают в городе. Это я не к тому говорю, что дом мой плох. Муж у меня при хорошей должности был и зарабатывал хорошо. Поэтому дом этот он построил очень добротно. Видишь окна какие большие!

Окна и вправду были большие. И комнаты были просторными, а крыша – высокая.
- Очень большим он его построил, - сказал я, - русские ведь обычно маленькие строят.
- Нет, он мелочиться не любил, - сказала старушка, - а как он вас любил! Часто плакался мне: это же ужасно, Марина, - выселить народ! Выселить целый народ! У него друг был чеченец, Махмуд его звали. Как любил его Николай! До конца жизни вспоминал его. Почти каждое утро говорил мне: «Я сегодня во сне Махмуда видел, Марина», - и улыбался как ребенок.
Старушка замолчала, как будто ушла в прошлое. Молчал и я, глядя по сторонам. Мне был знаком этот дом. До каждого гвоздя. Знал, откуда привезены доски, из какого леса – стропила. Мне очень хотелось верить в то, что говорила старушка, а ее воспоминания.
Иногда мне хотелось, чтоб все было именно так, как она рассказывала. Иногда появлялась желание сказать: «Это было совсем по-другому, дорогая, хочешь, я расскажу тебе правду?»

Не мог сказать.
- Почему ты хочешь именно этот дом, их же много еще продается? – спросила она вдруг однажды вечером, будто заподозрила что-то.
Я сказал, что меня устраивает место в центре города, земли много, и дом хороший.
Тогда она улыбнулась:
- И то правда, место хорошее. И все-таки за твою цену я не продам его, не сердись на меня.
Я развел руками, грустно улыбнулся.
За пять лет, что учился в городе, я часто проходил мимо этого дома. Заглядывал через забор, стараясь рассмотреть двор. Тогда я и увидел два ореховых дерева, зная, что их должно быть три. «Когда-нибудь он будет моим», - обещал я себе каждый раз. Наконец, в прошлом году увидел на заборе: «Дом продается. Обращаться в любое время». Тогда я впервые вошел во двор, ступив с правой ноги, и так и остался стоять, словно окаменел, не в силах тронутся с места. Я вспомнил все.
- Вы к кому, молодой человек? – услышал вопрос.
- Сюда…
- А кого вам надо?
- Никого.
- Как это – никого?
Что-то я говорил ей тогда. Теперь не помню, что.
После того, как я ушел в последний раз, я долго не был у старушки, все ходил, думал, что бы предпринять. У меня было только тринадцать тысяч, которые собрал с большим трудом, экономя на еде, не одеваясь нормально, как люди. И негде было искать другие десять тысяч. В долг мне, живущему на одну зарплату, никто столько не дал бы.
Но очень хотелось купить этот дом, чтоб выходить из него, глядеть на него, спать в нем, поставив широкий длинный топчан…
«Уговорю ее уступить за двадцать тысяч, и как-нибудь наберу еще семь», - решил я и пошел к старушке как-то вечером.
Калитка была заперта на замок.
И на следующий день пришел. Никого не было.
Спросил соседей. Сказали, что она уехала в Псков, на похороны сестры, у которой не было детей и никого из родственников, кроме старушки.
Соседи не знали точно, когда она вернется, через две недели или через месяц.
Она была мне нужна. Я знал, что теперь она поторопится с продажей, и надеялся, что не будет уже торговаться так настойчиво.
Я застал ее на семнадцатый вечер. Выразив соболезнования, ушел – как-то неудобно было говорить в тот день о купле-продаже. Когда я пришел еще через два дня, она в черном платке укладывала вещи.

- Уезжаю я, молодой человек, - сказала она, - уезжаю. И покупатель нашелся, дает двадцать две с половиной. А там у меня есть дом, от сестры остался, она завещала так…
Я сказал, что дам ей двадцать три, если хочет – двадцать пять, даже тридцать тысяч.
Она посмотрела удивленно.
- Когда принести деньги? – спросил я прежде, чем она успела произнести слово.
- У тебя же нет денег, я не за тринадцать продаю, ты неправильно понял, - сказал она.
Я дал слово, что завтра в восемь часов утра принесу ей двадцать три тысячи.
Она так и уставилась на меня.
В ту ночь, не зная ни минуты отдыха, я объездил на такси всех родственников, набрал сумку денег и к девяти часам утра приехал к старушке.
- Значит ты врал, - рассмеялась старушка, - когда говорил, что у тебя нет денег! А я ведь подозревала это. Нехорошо обманывать стариков!
Я улыбнулся ради приличия. У нее оказалось много вещей, которые надо было отправить контейнером: шкафы, диваны, пианино, несколько сотен книг. Она попросила, чтоб я помог ей, сказала, что уступит мне пятьсот рублей из тех денег, которые я заплатил ей за дом. Я не взял их.
Мы с ней отправили все вещи, кроме одного чемодана и сумки, которые, сказала старушка, она возьмет с собой.
Она, оказалась, плохо видела, и мне пришлось читать ей каждую бумажку, каждую квитанцию. У нее было много писем от сестер, и ее письма к сестрам тоже были, то, которые ей возвращали обратно дети ее умерших сестре. Эти письма она оставила, забрав с собой те, которые были адресованы ей.
Когда со сборами было покончено, она купила билет на вечерний поезд в воскресенье и осталась еще на ночь, чтоб попрощаться с соседями.
Я ходил во дворе купленного мной дома, убирал мусор, сжигал бумаги, наводил порядок. И все это время думал: сказать ей или нет. Хотелось сказать. Но потом думалось: что измениться, если скажу. И все-таки не терпелось, так и тянуло выложить все.
Когда жег бумаги, на письме, которое не успело охватить пламя, я заметил слово «чеченцы». Взял письмо. Медленно опускаясь на корточки, начал читать. Долго сидел, охваченный своими мыслями. Потом немного пришел в себя, сел на какое-то бревно, и, непрерывно куря одну сигарету за другой, просидел так до самой ночи.

В воскресенье старушка ходила на кладбище прощатся с мужем.
- Ты пойдешь провожать тетю Марину? – спрашивали меня соседи. – Поезд в десять часов.
Вечером надвинулся небольшой туман и начало моросить. Вокзал был мокрым. Старушка плакала, обнимаясь с бывшими соседями.
- Лучших соседей не найдешь, - говорила она мне, вытирая платком глаза.
Я кивал головой.
Издали, ревя, вытянувшись змеей, громко свистя, прибыл поезд. Толкаясь, потеряв всякое уважение друг к другу, люди разом повалили с вокзала на перрон, таща сумки, громко выкрикивая каждый свое. Старушка тоже побежала вперед, спрашивая у всех четвертый вагон. Бежали и соседи. Я, с чемоданом в руке, шел далеко позади, уже в который раз за сегодня спрашивая себя, сказать ей или нет, споря с собой – зачем говорить, но почему бы и не сказать.
Обняв всех нас, помахав рукой из тамбура, старушка скрылась.
- Душевная женщина была, - сказал один.
- Как хорошо мы жили! – другой.
- Да… жалко… - третий.
Я промолчал. Мне не верилось, что все кончено, и что я ничего не сказал ей и даже не попытался сказать.
Сильно дернувшись с головы состава, вагоны медленно, со стоном, поползли вперед. Мелькнуло два окна. Третье, четвертое, пятое, шестое. Потом все. Мелькая все быстрее и быстрее, искорками огня проскочили они и скрылись. Поезд исчез, а с ним и старушка.
Я ничего ей не сказал. В грохоте поездов мне вспомнился мой дедушка. Мне вспомнилось, как печально он смотрел куда-то в небеса и тяжело вздыхал, иногда прикрывая веки. Он видел тогда Чечню. Ее горы, окутывающие их облака, белые от чистоты воздуха, которым они дышат. А может, он вспоминал свой дом, для постройки которого он таскал бревна на быках из самой Сороты и который теперь перешел в мое владение за двадцать три тысячи, а не достался мне по наследству. Как старушке – дом ее сестры.

- Я посадил во дворе три ореховых дерева, - часто говорил дедушка.
Теперь их было только два. У дедушки не было трех пальцев на левой руке, и он хромал на одну ногу. Эти раны ему остались на память после боев с Деникиным в Алхан-Юрте. Он воевал за Советскую власть.
- Ты родился в поезде второго марта, - рассказывал он мне, - когда мы проходили тот страшный путь.
А зачат я был в этом доме. Отсюда нас и погнали тогда. Мать моя умерла весной того же года, когда прибыли в Казахстан, распухшая от голода, поедаемая вшами. Дедушка пошел добывать ей еду и попался с пудом пшеницы, которую он украл в колхозе. Ему дали десять лет..
Нет, старушка не плакала от жалости к людям, которых угоняли в сорок четвертом февральским утром, выглядывая в окно, которое показывала мне. Это был дом моего дедушки. И ее в тот день там не было. А в найденном мною письме старушка писала сестре в Псков: «Дорогая сестра, нам сообщили недобрую весть, чеченцев и ингушей, говорят, отпускают домой. Не знаем теперь, что и делать. Не дай бог, чтоб это оказалось правдой»...
Для нее было недоброй вестью, что меня отпускали домой, на родину, на свою землю, что я могу вернуться в дом своего дедушки..
И все-таки я ничего ей не сказал. Я долго смотрел вслед поезду, на котором она уехала. Стук поезда отдавался у меня в голове, распавшийся на тысячу криков, снежной пылью струился по моим жилам. Стук поезда, умчавшегося когда-то отсюда, по всей длине пути изрыгая из себя на белый снег трупы, трупы, трупы…
Я понял тогда, почему не смог ничего сказать старушке. Ей не нужна была моя боль, и она ее не поняла бы. Тогда ведь многие не понимали. А те, которые понимали, - их было мало, несколько человек. Старушка оказалась не из их числа, что поделаешь. Что поделаешь…

Перевод с чеченского - Л. Дадаловой.

Dodam

__________________
".. хьо бара уггаре боккха сан тамаша,
хьо яра уггаре йоккха сан къайле..." (с)

Dodam

__________________
".. хьо бара уггаре боккха сан тамаша,
хьо яра уггаре йоккха сан къайле..." (с)

Dodam

__________________
".. хьо бара уггаре боккха сан тамаша,
хьо яра уггаре йоккха сан къайле..." (с)

Poselkovski

Муса БЕКСУЛТАНОВ. Черный Глаз

Солнце уже садилось. Старуха сидела на верхней ступеньке трехступенчатого крыльца. В ее влажных глазах отражались гаснущие лучи алого солнца. У ног ее возилась курица, кормила цыплят, кудахча им что-то по-своему. Курицу старуха не замечала.

Кто-то пожелал ей доброго вечера. Она улыбнулась и ответила:

– Доброй пусть будет жизнь твоя, Азим…

Это был Азим, сын ее соседей. Имя ему дала она.

– Тьфу, тьфу, тьфу, чтоб не сглазить эту золотую голову, – сказала она, увидев, что Азим наголо побрил голову.

Он все время носил длинные волосы. Каждый раз, когда он проходил мимо ее дома, она стучала в окно и, дотронувшись до своих волос, вопросительно кивала головой и смеялась. А он, тоже смеясь, говорил ей что-то, о чем она могла догадываться только по движению его губ. Старуха качала в ответ головой и лишь повторяла про себя: «Живи долго!»

– Баба*, я пришел проститься с тобой, завтра я…

– Как хорошо теперь, такая чистенькая голова у тебя… Подойди поближе, дай баба поцелует тебя в голову.

– Завтра я ухожу в армию, баба. Поэтому я и побрил голову… ха-ха-ха…

– Что?.. в арми… в армию?

* * *

Резет увидела Азима впервые на ловзаре* в Алхазур-Котаре. Туда, в дом Башлака, сына Вахи, привезли перед свадьбой невесту ее брата. Она же ездила подружкой невесты. Азим зашел в самый разгар ловзара и поздоровался со всеми. Высокий, стройный, с черными, горящими глазами. В честь него поднялись и стар и млад. Заметив Резет, он подмигнул ей и широко улыбнулся, показав ряд крепких белых зубов. Можно было подумать, что он, Азим, знает ее уже давно.

Резет была единственной сестрой одиннадцати братьев. Поэтому, наверно, и была она очень гордой девушкой. Лучшие парни аулов сватались к ней. Они приходили из Дишни-мохка, Шатоя, Варандов, Терийчу, Галгайчу.

Да, многих сватавшихся выслушивала Резет. Но ни к кому не лежало ее сердце до сих пор.

На второй день Азим позвал ее к роднику. Когда она пришла, он стоял спокойный, держа левую руку на поясе, а правой играя плетью. Пояс и кинжал, покрытые серебром, сверкали на тонком стане его.

Когда она поздоровалась, Азим ответил ей:

– Пусть Аллах хранит честь твою! И пусть приход твой будет свободным, гостья издалека!

По Азиму видно было, что он человек беспокойный, весь, как пламя. Его горящие глаза молниями обегали всю ее с ног до головы.

– Если бы я каждый раз, бывая в гостях, давала повод приходить к себе свататься всем, кому не лень, то отца моего не звали бы Хасой, сыном Хаси, знай это, Азим, – сказала она. – Я пришла, чтоб не уронить твое достоинство перед твоей односельчанкой, которую ты прислал ко мне. А живу я за речкой, если ты еще не знаешь этого.

Раздался тихий, еле слышный смех Азима.

Он похлопал по голове своего коня и сказал ему:

– Ну вот, мы и нашли с тобой ту, которую искали, Черный Глаз.

Конь, жуя удила, начал часто бить копытом, разрывая дерн перед собой.

В своем селе Азим больше не звал ее к роднику.

А потом, в день свадьбы, когда невесту повезли в дом жениха, вечером снова был большой ловзар. И снова он пришел, как и в прошлый раз, и поздоровался со всеми.

Высокий, стройный, с черными, горящими глазами.

Резет тогда впервые испугалась мужчины.

Она поняла, что эти глаза навсегда зажгли ее сердце, и гореть ему отныне синим пламенем.

После ловзара гости разошлись. Он не уехал в ту ночь, остался ночевать у кого-то. А утром прислал к ней человека – он снова звал ее к роднику.

– Я-то думала, что у тебя не меньше, чем у меня, братьев и есть отец, который моложе тебя выглядит. А ты, оказывается, единственный сын у матери. Прости меня, Азим, но у меня никогда и в мыслях не было выходить замуж за единственного сына, – сказала она.

– Черный Глаз! Ты слышишь, что говорит эта девушка? Давай увезем ее без согласия? – обратился он к коню.

– Опасайся, юноша, чтоб капля воды, вылившаяся из моего кувшина, не стала ценой твоей головы! – пригрозила Резет.

Азим улыбнулся, зубы сверкали ровным белым рядом. Легким движением руки он погладил усы.

Резет нарочно говорила с ним так сухо и решительно. Она чувствовала, что с каждым днем ее все сильнее тянет к нему. И это бесило ее. Ей хотелось покорить его, заставить сказать: «Не губи меня, Резет, выходи за меня», а потом отвернуться, как отворачивалась от многих других прежде. Да и как ей пойти! Ей, которая отвергла лучших парней аулов! Что скажут люди, когда узнают, что она вышла за сироту, у которого нет ни отца, ни братьев?

День, когда он увез Резет, был мрачным. Моросил дождь.

Черный Глаз поднял их на Бовла и через Хорсу и Сороту доставил в Алхазур-Котар.

На следующий день, услышав шум во дворе, Резет узнала голоса своих братьев. Тело ее охватил озноб. В груди все заледенело. Во главе со старшим, Изновром, в дом вошли трое из одиннадцати ее братьев.

– Ты что, испугался, юноша?! – голос Изновра был надменно-грозным. – Клянусь Аллахом, если б я нашел закрытой твою дверь или калитку, я сделал бы с тобой то, что ты заслужил, и забрал бы сестру домой! Но ты показал, что достоин любой невесты, будь она хоть дочерью падишаха. Пусть Аллах благословит вас! Живите в мире и согласии.

Два месяца… нет-нет! Было еще ровно три дня до конца второго месяца. Во сне она увидела, как Черный Глаз пал, сраженный молнией. А утром Азим ушел на войну. Когда вместе с толпой провожавших он отошел довольно далеко от дома, Азим вдруг оглянулся. Взгляды их встретились, ей показалось тогда, что она видела его глаза горящими все тем же пламенем, что и прежде.

Каждый день она подходила к Черному Глазу, привязанному поодаль от дома, и, обхватив руками колени, горько плакала около него.

Понурив голову, беззвучно, как настоящий мужчина, плакал и конь. Свекровь уводила ее в дом. «Скотину хоть пожалей, не мучай ты коня», – говорила она.

Через семь месяцев они получили клочок бумаги, который извещал о смерти Азима. Но Азим не умер. Он не мог умереть. Как можно поверить, что Азим умер?! Да что такое бумага, что она может сказать о человеке?!

И тогда она поняла, что если женщина вроде нее, лишившись такого мужа, как Азим, выйдет за другого, то, если и не весь, полсвета разрушится непременно.

Недавно, пять-шесть лет назад, ее сосед Абраил, возвращаясь с курорта из Серноводска, привез с собой одного русского. Говорили, что он из Сибири. Он воевал с Азимом. «Я рассказал ему про тебя, и он захотел повидаться с тобой», – сказал Абраил.

Оставив их беседовать в тени дерева, Резет пошла звать мужчин, чтоб они зарезали их трехлетнего быка.

Они собрались было уйти, но она остановила их: «Погоди, Абраил, не уходите, пусть этот человек переночует у нас… я для него быка зарезала».

Они сидели до вечера, потом ушли.

Он рассказал, что взрывом снаряда Азиму оторвало ногу. Он лежал, быстрым, тяжелым вздохом прерывая иногда дыхание, поглаживая усы, и что-то говорил по-чеченски. Потом вторым взрывом ему полностью раздробило плечи.

Когда война кончилась и воины начали возвращаться домой, Резет начала откармливать бычков, чтобы зарезать к приходу Азима. Она держала бычка до трехлетнего возраста, потом продавала его и покупала двухлетнего. И так каждый год. Каждый год, пока Абраил не привел того русского. Тогда Резет зарезала своего трехлетнего бычка для человека, который последним видел Азима живым. После этого она уже не держала бычков, правда, куры… Да, куры… эх!

* * *

Старуха поднялась и пошла. Задела ногой перевернутую миску. Взяла ее и вошла в дом. Включила свет. И тогда только вспомнила про кур.

Пришлось снова выйти, чтоб загнать их в курятник.

Потом она заметила новую, светившуюся, как осколок стекла, луну. Тонкий, чистый, ровный, оставшийся навсегда недоступным, далекий лунный свет холодной ночи, лунный свет, которому никогда не утаиться от вдовьего взора, тихо наполнял опускавшуюся ночь.

Перевод с чеч. Л.Дадаловой

__________________

Dodam

__________________
".. хьо бара уггаре боккха сан тамаша,
хьо яра уггаре йоккха сан къайле..." (с)