-ALAN-

Сарматы

Неизменно меняется историческое лицо мира. Античная цивилизация в лице Александра Македонского создаст невиданных размеров империю, повлиявшую на цивилизацию Востока. Не менее грандиозная римская империя постепенно перенесет центр мировой цивилизации в Европу. Именно Европа явится в новой эре флагманом мировой цивилизации, дары и пороки которой пожинает современное человечество. Скифия как бы предощутила глобальные перемены грядущих времен. Историческое колесо повернулось и видно что-то надломилось в казалось бы идущей к благополучию Великой Скифии.

Последствия поражения и гибель царя открыли в скифском обществе необратимые процессы. В довершении ко всему в IV-III вв. до н.э. из-за Дона двинулись на хорошо им известную территорию родственные скифам племена сармат, легко захватывая ослабленную войнами и внутренними противоречиями страну. Скифам удалось удержать за собой лишь Крым и часть территории на Нижнем Днепре. Но по археологическим памятникам хорошо видно, что процесс миграции сармат был затяжным и начался еще задолго до трагических событий времен царя Атея. Произошла естественная смена лидера в скифо-сарматском мире Причерноморья (рис. 20, а).

Кто же эти новые всадники, явившиеся со своей исторической миссией, последствия которой скажутся на всем мироустройстве постантичной Европы? Сарматы – вот общее и наиболее употребимое название племенных объединений ираноязычных кочевников, данное античными авторами населению сменившему в Северном Причерноморье скифов. Они пришли из степных просторов Поволжья и Южного Приуралья, принеся с собой родственную скифам культуру.

Ко времени появления первых сведений о сарматах среди них были известны следующие группировки: в Прикубанье и на Северном Кавказе жили сираки, в низовьях Дона и Волги - аорсы, в Северном Причерноморье кочевали роксоланы и языги. Роксоланы занимали степную полосу юга левобережья Днепра, языги жили несколько севернее их. Мощные межплеменные союзы сармат в IV-III вв. до н.э. настолько усилились и окрепли, что оказались способными на крупные завоевания и переселения на Северный Кавказ и в политически ослабленную Скифию. Это было начало того общего миграционного процесса охватившего широкую зону Евразии в III-I вв. до н.э., которое впоследствии породит «Великое переселение народов».

В основе своей культура сарматов была скифской. В изобразительном искусстве продолжал царить звериный стиль, правда, образы животных и птиц приобрели большую условность, стали менее реалистичными (рис. 21, а). В сарматских археологических памятниках выявлены замечательные серебряные и золотые изделия, украшенные разноцветными драгоценными и полудрагоценными камнями и цветной эмалью, тканевое шитье золотыми и серебряными нитями.

Сарматы поддерживали тесные торговые связи с соседними племенами, по скифской традиции, контролируя торговые пути Северного Причерноморья и западного побережья Каспийского моря, а так же горные проходы Центрального Кавказа (рис. 22). Своим физическим присутствием и культурным влиянием сарматы закрепили иранские названия многих рек и местностей. К примеру, от скифо-сарматского слова, означающего «река», «вода» происходят названия Дона, Днепра, Днестра, Дуная и других менее известных рек.

Сарматский период знаменателен еще и тем, что в это время у знати нашли распространение похожие на иероглифы родовые, семейные, личные графические знаки-эмблемы, которые, очевидно, можно считать прообразом родового герба. Свои династические и личные знаки имели сарматские цари, от которых эту традицию переняли затем правители Боспорского царства (рис.

По началу в сарматской среде выделяются племена языгов и роксолан. Имя языгов происходит от одного корня с древнерусским названием осетин «ясы», а имя роксолан означает в переводе «светлые арии». Греческий историк Страбон отмечает их как классических кочевников. «Они следуют за своими стадами, выбирая всегда местности с хорошими пастбищами» (VIII, 17). Его предшественник Полиен (VIII, 56) сообщает важные сведенья о царице роксолан Амаге (II в. до н.э.), союзнице Херсонеса против враждебных скифов, правившей властно, но, как отмечают, справедливо (рис 24).

Еще Геродот заметил своеобразие в устройстве сарматского общества. Он утверждал, что «женщины у них совершенно равноправны с мужчинами» (IV, 26). Это подтвердили и современные исследователи культуры сарматского мира. Археологи обнаружили захоронения вооруженных женщин-жриц с богатым инвентарем культовых принадлежностей. Воинственные женщины сарматов, были не столько амазонками, сколько хранительницами рода, обрядовыми посредниками между людьми и божествами (рис. 25).

К рубежу новой эры устанавливается полное господство сармат в Северном Причерноморье, переименованном римскими авторами из бывшей Скифии в Сарматию. Уже в конце I в. до н. э. сарматы достигли Дуная, где в 16 г. до н.э. с ними воевал римский полководец Гай Луций. По крайней мере до конца третьей четверти I в. до н.э. границей между сарматами и фракийцами-гетами был Днестр, но после распада державы гетского царя Буребисты (44 г. до н.э.) сарматы расселились до Прута и Дуная. С другой стороны Причерноморья, через Прикубанье сарматы попадают в Центральный Крым, проникают в боспорские города, усиливая в их культуре черты сарматского типа. По мнению исследователей, занявший в начале I в. н. э. боспорский трон царь Аспург, ставший родоначальником новой династии, происходил из среды сарматской знати.

-ALAN-

Аланы

В I в. до н.э. и I в. н.э. на территории современной Украины появились представители восточных сарматов - аорсы и аланы. Их как обитателей земель «к северу от Истра» (т.е. Дуная) упоминают римский историк Плиний Старший и философ Сенека. Перекочевка алан значительно изменила историческую и этническую картину Европейской Сарматии. Под их давлением языги ушли на запад, в междуречье Тисы и Дуная, а новые пришельцы создали у римских границ военно-политическое объединение, известное в науке как «царство Фарзоя и Инисмея». Имена этих сарматских царей помещены на монетах Ольвии, которая определенное время находилась либо под протекторатом сарматов, либо в союзе с ними. О существовании по соседству с Ольвией объединения аланов и о каких-то связях между ольвиополитами и сарматами свидетельствует недавно найденный обломок ольвийского декрета, где говорится о посольстве ольвиополитов к «Умабию... величайшим царям Аорсии». Не исключено, что несохранившиеся имена этих царей были именами Фарзоя и Инисмея.

Этимологию этнонима «аланы» современная наука рассматривает как эквивалент термина «arya», что соответствует общему наименованию древних индоиранских народов, которое, по-видимому, служило своеобразной национальной идеей в новом племенном объединении. Это этническое объединение было основано на общей культурной, экономической и идеологической платформе. Не случайно уже во II веке, то есть сразу после создания аланского союза, возникла единая позднесарматская (или аланская) археологическая культура, отличающаяся поразительным единообразием на широких пространствах от Кавказа до Украины и Поволжья. В североиранском мире наступает аланская эпоха.

Оттесненный аланами на запад и юг, авангард сарматских племен столкнулся с зоной влияния Римской империи, что повлекло за собой не только военное противостояние с последней, но в дальнейшем, и сотрудничество с ней (рис. 26). Под влиянием передовой для своего времени сарматской военной технологии происходит полное изменение не только вооружения, но и тактики боя в римской армии. Сарматские катафрактарии – закованные в броню всадники и кони, впоследствии явятся прообразом средневековых рыцарей (рис. 27). Уже с конца II в. н.э. роксоланская конница несет пограничную службу на Британских островах, защищая рубежи империи от непокорных Риму кельтских племен. Влияние военного искусства и культуры сармато-алан ощутили на себе и соседствующие с ними германские племена. Исследователи не раз обращали внимание на поразительное сходство между скифо-сарматским наследием, британской легендой о короле Артуре и эпосом осетин, представляющих собой один из последних этнических осколков скифо-сармато-алан.

Ко II в. н.э. на дальнем востоке Азии происходили какие-то серьезные передвижения кочевых племен, явившиеся началом «Великого переселения народов». Устойчивый этнический массив североиранцев начинает тесниться молодым союзом тюркских племен, сдвинувшим собой с насиженных мест многие народы. В III в. н.э. сармато-аланы Северного Причерноморья сталкиваются с остготским союзом германских племен, а уже в конце IV в. н.э. орды тюрок гуннов, возглавляемых грозным Аттилой, перейдя Волгу, громят гото-аланский союз, увлекая большую его часть в Западную Европу (рис. 28). Так, на волне «Великого переселения народов» аланы попадают на север Италии, на территорию Франции и Испании. Теснимые гуннами, в союзе с вестготами и вандалами они впоследствии проникают на Север Африки, в Карфаген, где к VI в. теряются их следы (рис. 29). Но осталась память. Этноним «алан» получил в Европе широкое распространение не только в форме личного имени, но и в топонимике. Богатое духовное наследие североиранцев сохранилось в фольклоре и этнокультуре тех народов, с которыми алан свела историческая судьба.

Оставшаяся на юге России часть аланского этнического массива располагалась в предгорьях и горных ущельях Центрального Кавказа, составляя по тем временам значительную военно-политическую силу (рис. 30). У них начинает складываться раннесредневековая государственность. Ученые отметили, что одновременное появление в разных частях Центрального Кавказа однотипных погребальных сооружений можно рассматривать как свидетельство образования в границах Алании VI-IX вв. еденной культурно этнической общности. Она занимала большую часть Северного Кавказа в эпоху средневековья.

Значительная группа северокавказских аланов, через Боспор Киммерийский (Керченский пролив) и территорию Боспорского царства, переселилась в Крым, где к IV в. н. э. аланские склепы становятся господствующим типом погребальных сооружений в предгорных крымских могильниках, раскопанных близ сел Дружное Симферопольского района, Баланово Белогорского района и в других местах. Некоторые сведения о расселении алан в Крыму можно извлечь из письменных источников. Так, в анонимном описании берегов Черного моря, составленном в VI в. н. э., приведено другое название опустевшей к тому времени Феодосии - Ардабда («семибожный»), которое принадлежит «аланскому, то есть таврскому языку». Многие исследователи полагают, что название крымского средневекового города Сугдея (современный Судак) на аланском языке означало «чистый, святой». Согласно церковному преданию, записанному в XIII в., этот город был основан в 212 г. н.э.

На Северном Кавказе поселения алан, в большинстве своем основанные на местах ранее заселенных еще в кобанские, скифские, сарматские времена, быстро развивались. Одно из таких поселений, по мощности оборонительных сооружений не имеющее отечественных аналогов, археологи выявили на территории селения Зилга, недалеко от Владикавказа. Ученые установили, что Зилгинское городище существовало в II – V вв н. э.

Постепенно Алания обретает солидный международный вес. Этому немало способствовали ее военная мощь и выгодное географическое положение. Через ее территорию проходили важные торговые пути, а также дороги военно-стратегического значения. В VI веке по территории Алании была проложена трасса Великого шелкового пути. Благодаря международной торговле в казну Алании поступал немалый доход и, кроме того, она смогла установить тесные связи со многими государствами. Современники считали Аланию страной, полной «всяческих благ», в которой есть «много золота и великолепных одеяний, благородных коней и стального оружия, закаленного кровью пресмыкающихся, кольчуг и благородный камений» (рис. 31).

Аланы занимались скотоводством, не изменяли традиции коневодства. Страна была также очень богата хлебом. Археологи выявили ямы для хранения зерна, а также серпы, зернотерки и ступки с пестами. Аланы, как в свое время и скифы, были хорошими пчеловодами. Из меда они делали хмельной напиток – ронг, который широко упоминается в осетинском эпосе о нартах.

Бурная история тех лет ускорила начавшиеся раннегосударственные процессы. Участие в арабо-хазарских войнах, дипломатическое и военное сотрудничество с Византией и Грузией сплотило аланскую военную аристократию, подтолкнув ее к социально-экономическим переменам в обществе. В начале X в. Алания официально принимает христианство. Византийские, грузинские и арабские хроники отмечают наличие у алан сильной царской власти, разветвленной сети городов и крепостей, замков и церквей (рис. 32, 33). Описание средневековой Алании немногим отличается от описания современной ей Руси, Грузии, Болгарии.

Могущественные средневековые государства искали с ней политического союза, а правители их почитали за честь породниться с царями Алании. Последние состояли в родстве с византийскими императорами, хазарскими, грузинскими, армянскими, абхазскими царями, древнерусскими князьями. В престижном списке государств, с которыми Византия поддерживала дипломатические отношения, Алания располагалась выше Хазарии и Руси. Если грузинские, абхазские и другие кавказские правители получали от византийского императора приказания, то царь Алании признавался самостоятельным государем и именовался его «духовным сыном» (рис. 33а, б).

При этом Алания сохраняет устойчивые связи с родственным населением Северного Причерноморья, отмечаемого древнерусскими летописями под этнонимом ясы (аланы). Этим же временем фиксируют ученые окончательное формирование Нартовского эпоса алан-осетин.

Нартовский эпос осетин является выдающимся памятником культуры скифской древности и аланского средневековья (рис. 34). В виде мифов запечатлевший историю древнего народа, начиная от родового строя и кончая постигшей его трагедией в результате монголо-татарского нашествия, он уходит корнями в эпоху ариев. Сказания о нартах, под именем которых выступают сами создатели эпоса, в образной форме отражают модель мира, мировоззрение, жизненный уклад и общественное устройство предков осетин. Образы героев-нартов вызывают ассоциации с реально существовавшими историческими героями, следовавшими тому же кодексу чести. Настоящий мужчина – это доблестный воин, воздержанный в пище и уважающий женщину. Воина, обладающего этими качествами, нарты ставят на самую высокую ступень социальной лестницы. Они не прощают обид и держат слово.

В исторических хрониках V–VII вв. аланы нередко упоминаются в числе «письменных» народов. Сохранились сведения, позволяющие предполагать, что церковная служба проходила на аланском языке, а следовательно, существовали переводы богословской литературы. В частности, на это наталкивают относящиеся к IX веку слова создателя славянского письма Константина-Философа (в монашестве Кирилл), который упоминает алан в числе народов, «имеющих письменность и славящих Бога на родном языке».

Исследования ХХ века привели к открытию любопытной закономерности. В период с 800 по 1200 гг. н.э. у народов Европы наблюдается интенсивное государственное строительство. В этот же период отмечается аномально глобальное потепление климата, увеличение урожайности зерновых и всеобщий экономический взлет, что еще раз подтверждает связь истории человечества с окружающим его космосом. Но благостные времена в истории всегда сменяются годами испытаний. А в этом порой хочется видеть руку проведения.

Монголо-татарское нашествие XIII-XIV вв. полностью подорвало государственность алан. Аланы первыми попали под колесо грозных завоевателей, первое столкновение с которыми произошло в 1222 году. Оно окончилось поражением алан (обманутых своими союзниками – половецкими ханами), но не покорением их. Несметное войско Чингисхана после его смерти возглавил внук – Батый, который в 1238 году и приступил к покорению Алании. Три месяца осаждал он ее столицу в 1239 году, и в конце концов город Магас пал (рис. 35, а). Однако это горестное событие не образумило аланских князей, не побудило оставить свои распри и встать стеной за свою страну. В результате, несмотря на отчаянное сопротивление ее жителей Алания была разгромлена по частям. На территории ее было создано монголо-татарское государство Золотая Орда, в состав которой вошли и покоренные аланские княжества.

Одна часть алан, укрепившись в тесных ущельях горной Алании, неустанно беспокоила завоевателей, совершая набеги на их поселения, другая навсегда покинула родину. Этому исходу обязаны своим происхождением, например, венгерские ясы. Еще ученные отметили, что начиная с XIII в. крымские аланы или асы многократно упоминаются в письменных источниках. Последний этноним (название народа) с полным основанием сопоставляется с ясами (так в русских летописях именовали алан) и потому отождествляется с аланами. Внезапное открытие авторами средневековых сочинений крымских алан на фоне предшествующего долгого умолчания вряд ли случайно. Создается впечатление, что в Крым с Северного Кавказа приблизительно в начале XIII в. переселилась какая-то группа алан. Сугубо гипотетически, основываясь лишь на совпадении дат, можно предположить, что эта миграция произошла в результате или в связи с угрозой монголо-татарского нашествия.

В первой половине XIII в. христианский миссионер епископ Феодор по дороге в северокавказскую Аланию прибыл морем в Херсон (так в средние века назывался древний Херсонес, руины которого расположены близ современного Севастополя). Преследуемый врагами, он бежал и нашел приют в аланском селении, расположенном неподалеку от города. «Близ Херсона живут аланы, столько же по своей воле, сколько и по желанию херсонцев, словно некое ограждение и охрана города», - пишет Феодор. Чуть выше он называет этих алан «малыми». Сведения Феодора кажутся особенно достоверными в свете того факта, что он, в конце концов, добрался до кавказской Алании и, следовательно, имел возможность сравнивать жителей Крыма и Кавказа. Вероятно, в результате такого сравнения он назвал крымских алан «малыми», в отличие от гораздо более многочисленных, но родственных им жителей Северного Кавказа. Благодаря свидетельству Феодора становится ясно, что аланы концентрировались в Юго-Западном Крыму, где охраняли подступы к Херсону.

Важнейшее свидетельство о крымских аланах принадлежит арабскому географу XIV в. Абу-аль-Фиде (Абульфеда). «Керкер или Керкри ...находится ... в стране асов, его имя значит по-турецки сорок человек; это укрепленный замок, трудно доступный; он опирается на гору, на которую нельзя взойти. На верху горы есть площадь, где жители страны (в минуту опасности) находят убежище. Этот замок на некотором расстоянии от моря; жители принадлежат к племени асов... Керкер находится на север от Сары-Кермена; между этими двумя местами один день пути». Благодаря довольно точным топографическим указаниям, никто из исследователей не сомневается, что Керкер (у других авторов часто - Кырк-Ор) - это знаменитый «пещерный город» Чуфут-Кале, расположенный неподалеку от современного Бахчисарая. Сары-Керменом некоторые позднесредневековые арабские и тюркоязычные авторы именовали Херсон. Таким образом выясняется, что аланы, как и в XIII в., населяли Юго-Западный Крым и обладали одной из мощнейших на полуострове крепостей.

Об этом же писали в начале XV в. арабский географ Ал-Кашкаиди, а в XVIII в. - турецкий историк Аали-Эфеиди.

На Кавказе судьба алан развивалась трагично. Взяв штурмом столицу Алании монголы оккупировали ее предгорные территории. После них началась разруха и междоусобица, хорошо знакомая нам по аналогии с русской историей. Монголы умело травили один народ на другой, разделяя их и властвуя. Но аланы не раз пытались освободиться от монгольского ига, поднимая восстания. Центром одного из них явился крупный аланский город Дедяков. Однако все выступления закончились неудачей.

В конце XIV века на аланских землях произошло грандиозное сражение между Золотой Ордой и среднеазиатским завоевателем Тимуром. Тимур разгромил Тохтамыша – хана Золотой Орды – и затем обратил свой меч против алан, довершив процесс геноцида огромного народа, окончательно подорвав аланскую государственность. Неслыханное бедствие постигло древний народ с развитой цивилизацией (рис. 36). Он потерял былой уровень экономического и общественного развития. Как будто и не было у него многолюдных городов и оживленной торговли. Как будто всего лишь привиделись ему и единая его могучая держава, и необъятные просторы гор и равнин, их несметные богатства. Выбитый из привычного круга передовых стран того времени и изолированный от них, он был ограничен при этом и во внутренних своих связях. Запертый в горных ущельях и забытый всеми, он должен был начать все сначала. Потянулся мрачный период выживания и тяжелой борьбы за существование. Остатки некогда сильного народа закрепившиеся на своей последней территории – в горных ущельях Центрального Кавказа, фиксируемые грузинскими хрониками как «оси», а с XVIII в. русскими как «осетины» они сохранили до наших времен свой уникальный североиранский язык, и свою уникальную тысячелетнюю культуру (рис. 37, а).

Нужно отметить, что аланская диаспора Венгрии сохраняет свой язык и культуру до XVIII в., а крымские аланы доживут до позднего средневековья, населяя два региона Крыма. Один из них - густо заселенный с центром в Кырк-Оре - Чуфут-Кале - локализуется в Юго-Западном Крыму, другой, менее значительный - в юго-восточной части полуострова. Отдельные группы алан расселились в Крымской степи. В XVI в., после захвата Крыма турками, аланы, по-видимому, принимают участие в этногенезе крымских греков и крымских татар (горная этнографическая группа), утрачивают свои этнические особенности и перестают существовать как этнос.

Старинная осетинская песня, посвященная горестным событиям прошлого, донесла до наших дней удивительный образ Задалески Нана, которая спасла осиротевших детей от «тимуровых ратей проворных». Обессилевшая от невзгод, сгорбившаяся старая женщина собрала их вместе, спрятала в пещере и, «оберегая от зверья и от ворога», вырастила. Песня называет ее Матерью из Задалеска, но видится в ней Великая Мать-Осетия-Алания, которую обескровили удары судьбы, но дух которой остался не сломлен.

-ALAN-

Традиция

Горные ущелья Центрального Кавказа с древнейших времен были обжиты иранскими народами (рис. 38). Их жители, принадлежа к Восточной Алании, во времена трагических событий монголо-татарского геноцида, приняли к себе волну родственников-переселенцев. В этих новых условиях аланский этнос, раздробленный, потерявший духовную и административную централизацию, решал вместе с проблемами физического выживания, проблему структурной реанимации утраченных духовных институтов.

Уничтожение институтов государственной власти лишало христианство, как крупнейшую идеологическую силу того времени, опоры в общественной среде алан-осетин, возродивших в тяжких горных условиях раннесредневековые родоплеменные отношения. Установившийся в то время баланс между символами и образами христианства и обрядово-ритуальной практикой традиционных иранских верований устойчиво сохранялся в осетинской традиционной культуре до начала ХХ века. В пантеон наиболее популярных осетинских святых и сегодня продолжают входить Бог-отец (Хуыцау), Христос (Чырысти), Мать Мария (Мады Майрœм), св. Илья (Елиа, Уацилла), св. Михаил и Гавриил (Мыкалгабыртœ) и многие другие высокие образы, которые в то нелегкое время помогли аланам-осетинам с достоинством перенести испытания своей изменчивой судьбы. Самым же любимым и почитаемым остается и по сей день св. Георгий (Уастырджи), святилища которого можно встретить во всех горных ущельях Осетии.

Но как бы внешне не трансформировались основные ориентиры этнической культуры, внутренне они все еще обосновывались весомыми архаическими духовными стимулами, которым народное сознание отдавало приоритет многие тысячелетия. Древние мировоззренческие конструкции продолжали функционировать во всех сферах жизни человека традиционной культуры (рис. 38, а, б, с). Так, например, в реальном топографическом устройстве осетинского селения Лац (Куртатинское ущелье) отразились архаические параметры древнего мироустройства. Во второй половине ХХ века было зафиксировано предание о том, что по повелению эпических нартов, первопоселенцев Лаца, вертикально стоящие с четырех сторон вокруг селения камни-цырты были принесены и установлены великанами-уаигами (символ хаоса). Камни обозначали границы селения, которые уаигам было запрещено переступать. Подчиняясь нартам, силы хаоса организовали для человека защищенное, обитаемое пространство - космос, за границы которого жителям Лаца не рекомендовалось выходить без охранительной магии, чтобы не попасть к великанам. При этом, если дополнить пространственные параметры осетинского селения (квадрат) расположенным в нем общественным центром - Ныхас (круг), представлявшимся народному сознанию как священное, круглое соборное пространство, то мы получим в существующей топографической реальности древнейшую индоевропейскую модель организованного космоса.

Свои поселения аланы-осетины старались располагать в удобных для обороны местах, неподалеку от источника. В условиях острой нехватки пахотной земли, когда стоимость клочка ее, на котором уместился бы лежащий бык, приравнивалась к стоимости самого быка, под строительство жилищ и хозяйственных помещений выбирались защищенные от лавин и камнепадов крутое взгорье, уступ или склон горы, удобный и с хозяйственной, и с оборонительной точки зрения.

Структура общества по-прежнему была обусловлена трехфункциональным социальным разделением, идентичным индоевропейской модели космоса. Каждый человек входил в семью, семья - в род, род - в фамилию, фамилия - в общину, возводя себя при этом к одному из трех сыновей единого предка (рис. 39). Союз общин составлял горское общество.

Располагалась община на территории, делившейся на три части, три округа, обладавших общей системой оборонительных сооружений. В середине общины располагался Ныхас, ее социальный, культурный центр, подобный греческой агоре, идеология которого восходит, вероятно, также к индоевропейской эпохе. Здесь, освободившись от дневных забот (или в экстренных случаях), собирались представители разных фамилий, решая насущные вопросы жизни общества, обсуждая хозяйственные, военные, судебные дела, обмениваясь новостями. Молодежь демонстрировала здесь свое владение конем и оружием, закрепляла знание этического кодекса своего народа, училась хорошим манерам и перенимала достойный жизненный опыт (рис. 40, а). Здесь устраивались со своей арфой народные сказители - живые хранители духовных ценностей своего народа (рис. 41).

Неподалеку от селения, как правило, находились несколько святилищ в честь того или иного святого патрона, в образе которого, как было показано, нередко переплетались черты христианских и древнеаланских святых, являя собой не что иное, как образец народного христианства (рис. 42, а). Выше селения или ниже по реке располагались фамильные склепы, как своеобразная зона Царства мертвых в топографическом космосе местообитания общины. Все вместе - селение, хозяйственные территории, святилища, святые места, склепы и т. п. - составляли уникальный, с множеством тонких, сложных связей, универсальный комплекс для жизни человека мифологического сознания. При этом, ритуальная идеология этого человека включала в себя не только макрокосм, но и микроутварь, одежду и ее аксессуары.

Ограниченность пространства для жизнеобитания, скудость материальных условий вырабатывала в каждом человеке уникальный горский характер, а также специфическую особенность мастера на все руки (рис. 43). Это обстоятельство вызвало к жизни новые, оригинальные черты традиционной культуры. Большое развитие в традиционной культуре имели обработка камня и резьба по дереву, шорно-седельное производство, кузнечное и оружейное дело. Мужчины обрабатывали шкуры животных и выделывали кожу, вырезали из дерева всевозможную домашнюю утварь, изготовляли необходимые в хозяйстве орудия труда. Женщины ткали сукно, валяли бурки, шили, вязали, вышивали. Они искусно владели техникой золотого шитья, аппликации, плетения, тканья с узором (рис. 44, а, б). Все изделия быта и интерьер жилища горца украшались в соответствии с его представлениями о мироздании и вытекающими из этих представлений понятиями о красоте и гармонии. Фиксируясь образными знаками, эти представления находили широкое применение в конструкции традиционной архитектуры, в формообразующей структуре вещи, в узорах традиционного орнамента (рис. 45).

Восемнадцатый век в истории Осетии был ознаменован добровольным присоединением ее к России, что было выгодно обеим сторонам (рис. 46, а). Через Осетию проходил самый короткий путь в Закавказье - Военно-Грузинская дорога. Кроме того, в ее лице Россия получала в свое подданство страну, горы которой «изобилуют золотом, серебряными рудами и минералами, камением изрядным». Осетия же возвращала себе предгорную равнину Центрального Кавказа (Нижний Ир), бассейны рек Ардон, Фиагдон и Терек, которые издревле считала своей исторической территорией.

Эти глобальные изменения означали не только то, что осетины получили право беспрепятственно переселяться (вернуться) из горных теснин на равнину, под защиту российской государственности, но также и то, что тысячелетняя устная народная традиция закончилась, уступив место письменной культуре, и отныне история народа становится фиксированной, книжной. Сумев сохранить свою самобытную культуру, осетины получили широкий доступ к достижениям европейской и мировой цивилизации, позволив представителям европейской науки вместе с национальной интеллигенцией вовремя обнаружить себя как прямых наследников языковых, мифологических и этнокультурных традиций североиранской общности. Как отметил выдающийся французский ученый Жорж Дюмезиль: «Осетины… преуспели вдвойне: они сберегли до наших дней не только язык как форму, несущую некое культурное содержание, но и само это содержание, в котором отразилось состояние скифской цивилизации на последних ступенях ее развития. А главное - живы бесценные, полные архаики эпические сказания…».

http://www.anaharsis.ru/histori/tradicia.htm

-ALAN-

Весь мир Мой Храм,
Любовь Моя Святыня.
Вселенная Отечество Мое...

Коста Леванович Хетагуров

-ALAN-

Коста Хетагуров, основоположник Осетинской литературы.

Коста Леванович Хетагуров родился в селе Нар 15 октября 1859 года. Поэт
неизменно питал к отцу глубокое уважение. «Отца я не только любил, но
обоготворял». Влияние отца на будущего поэта было чисто нравственным, о
культурно – идеологической преемственности не могло быть и речи. А
матери своей Коста не помнил совсем, она умерла, когда мальчику не было
и двух месяцев. Но сиротское детство, как неизбывная боль, навсегда
осталось в памяти поэта. Образ матери и не согретого материнской лаской
детства лейтмотивом проходит через все его творчество. Нравственное,
психологическое и первоначальное эстетическое формирование его
художнической индивидуальностью произошло здесь, в горской среде, в
Нарской котловине. Тончайшее ощущение родного языка и интуитивное и
культурное развитие его проходило за пределами Осетии и не на осетинской
почве. С 1 ноября 1871 года Коста был зачислен в подготовительный класс
Ставропольской мужской классической гимназии и определен в пансион при
ней. Десять лет учился Коста в этой гимназии, затем поступил осенью 1881
года в Петербургскую академию художеств, получив одну из двух стипендий,
которые выплачивались администрацией Кубанской области из горских
штрафных сумм. Закончить академию Коста не удалось: в январе 1884 года
выдачу стипендии власти Кубанской области прекратили. Коста еще 2 года
посещал занятия в академии вольнослушателем, но летом 1885 года был
вынужден, вернутся в отчий дом. Не закончив полного курса обучения.

Деятельная натура молодого поэта и художника искала сферу приложения
пробудившимся в нем талантам, и он переехал во Владикавказ. Переезд
Коста был связан и сем, что он долгие годы провел вдали от родного края
и теперь его потянуло на родину, к родной языковой и культурной стихии.
Во Владикавказе он пробыл почти шесть лет. Но по – настоящему проявить,
свои разносторонни способности не мог. Коста писал стихотворения, поэмы
преимущественно на русском языке. Работал он и как живописец, выставлял
свои картины вместе с русским художником А. Г. Бабичем, рисовал
театральные декорации, устраивал любительские литературно – музыкальные
вечера, изредка печатал свои русские произведения в ставропольской
частной газете «Северный Кавказ». В газетных отчетах выступление Коста
выглядело как наиболее яркий эпизод всего праздника, но стихотворение,
посвященное памяти Лермонтова, цензура не пропустила на страницы печати,
оно было опубликовано, да и то анонимно, лишь десять лет спустя. Реакция
цензуры понятна: остенинский поэт видел в Лермонтове «предвестника
желанной свободы», «благородную мощную силу», поднимающую людей «на бой
за великое, честное дело», а организатором торжеств хотелось
славословиями заглушить протестующий голос Коста как организатор борьбы
за осетинскую школу, был выслан по распоряжению начальника Терсой
области за пределы родного края сроком 5 лет. В июне 1891 года Коста
выехал из Владикавказа в село Георгиевско – Осетинское к своему
престарелому отцу. Началось, может быть, самое трудное время в жизни
поэта. Теперь он вовсе был выключен из общественной среды и обречен
вести межеумочное существование: простым крестьянином он уже не был и не
мог быть, а приложить свои знания и талант к какому – либо важному и
достойному его делу не имел никакой возможности. В январе 1892 году
Коста предстояло пережить еще более тяжелые удары судьбы.

Сватовство к давно и горячо любимой девушке Анне Александровне
Цаликовой завершилось вежливым отказом. Скончался отец поэта. В дебрях
Карачая Коста провел почти 2 года. Только в феврале 1893 года удалось
ему перебраться в Ставрополь и стать постоянным сотрудником газеты
«Северный Кавказ». В этой редакции Коста работал до 1897 года. И эти
годы были временем самой интенсивной творческой и общественной
деятельности остенинского поэта. За четыре года он из провинциального
безвестного поэта превратился в видного литературного деятеля своего
времени. Все эти годы Коста писал не только на русском языке. Его
осетинские произведения в основном были написаны в это же время, но
публиковать их он не мог, – не было еще осетинской прессы, ни
осетинского книгоиздательства. Однако поэт упорно работал над
совершенствованием своих произведений, вошедших в книгу «Ирон фадыр». В
июле 1897 года Коста Хетагуров Принужден был сделать операцию. Она
прошла удачно, но туберкулез тазобедренной кости не был побежден. В
октябре поэту пришлось выехать в Петербург и вновь обратиться к врачам.
25 ноября он перенес тяжелейшую операцию, после которой шесть месяцев не
вставал с койки. В июне 1898 года Коста вернулся на родину, где и
продолжил лечение. В. И. Абаев, большой знаток жизни и творчества поэта,
сказал о нем: «У Коста был свой Бенкендорф – генерал Каханов». Первое
выселение поэта за пределы Терской области было дело рук этого
провинциального Бенкендорфа. Коста обжаловал самоуправство зарвавшегося
чиновника. А он стал искать повод для новой ссылке Коста, немало
досаждавшему всевластному начальнику своими статьями и сатирическими
произведениями.

26 мая 1899 г. оста был уже на пути следования к месту новой ссылки. По
возвращении на Кавказ в марте 1900 г. Коста вновь стал сотрудничать в
периодике Ставрополя. Пятигорска и Владикавказа. Публицистика его стала
еще более острой и проблемной. Выступал он не менее активно. чем в пору
расцвета своей журнальной деятельности. И, казалось, наступил новый,
более зрелый период его творчества, но вскоре обнаружилось, что силы
поэта были на исходе, что здоровье его непоправимо надломлено.

В декабре 1901 г. Коста переехал во Владикавказ, решив поселиться здесь
навсегда. Он принимает деятельное участие во всех местных
культурно-просветительских мероприятия. Занимается живописью.
Публицистикой, продолжает работу над поэмой «Хетаг», пытается открыть
школу рисования для одаренных детей, предполагает взять на себя
редактирование газеты «Казбек». Однако все эти начинания остались
незавершенными или неосуществленными. К концу 1903 г. Коста. Больной и
одинокий, провел в нетопленой квартире, лишенный не только медицинской
помощи, но и элементарного присмотра. Материальные затруднения были
столь беспросветны, что гордому Коста приходилось порой просить у друзей
на хлеб . Летом за ним приехала сестра и увезла его в родное село. Поэт
прожил еще три года. Но вернуться к творческой и общественной
деятельности уже не мог. 19 марта 1906 г. перестало биться его
благородное сердце. При жизни поэта мало кто понимал подлинное значение
художественного творчества и общественной деятельности Коста. Но когда
его не стало, то со всей очевидностью обнаружилось. Что ушел человек
необыкновенного таланта, мудрости и мужественного характера.

Стихи Коста стал писать еще на школьной скамье, писал на русском и
осетинском языках, а в годы юношества преимущественно на русском.
Осетинской действительности он не знал. Не мог о ней судить и жить ее
тревогами. Зрелый период в творчестве Коста наступил вскоре после
возвращения его на родину в 1885 г.. Это было время прямого столкновения
поэта с ужасающей осетинской действительностью. Нищета и бесправие.
Вековое невежество и духовная подавленность народа привели его в
отчаяние. Поэмы «Фатима», «Перед судом», «Плачущая скала»,
этнографический очерк «Особа» – все эти произведения посвящены анализу и
оценке противоречий недавнего прошлого осетинского народа.

Раньше других была написана и опубликована поэма «Фатима» (1889 г.).
Свое внимание он сосредотачивает на внутренних противоречиях горского
бытия, на сословных, и

деологических и нравственных конфликтах.

В своих мыслях о прошлом Коста был всегда последователен, а позиция его
строго продумана. Патриархально-феодальное прошлое горцев не содержало в
себе свободы – это основная его посылка, и она утверждается им и в
публицистике, и в целом ряде художественных произведений. В этом смысле
поэмы «Перед судом» и «Плачущая скала» близки «Фатиме»

Поэт отвергал клевету на национальный характер горцев и защищал их от
произвола колониальной администрации и «неблаговидной эксплуатации»
капитала. А защищал горские народы Коста всеми доступными ему средствами
– поэтическим словом. Публицистической статьей., прошениями в
официальные инстанции и т.д. . Но ярче и полнее позиция Коста в оценке
современной деятельности проявилась в его сатирической и обличительной
поэзии, прежде всего в поэме «Кому живется весело».

Сатирических мотивов немало и в лирической поэзии Коста. Правда.
Объектом обличения в его лирике выступают не чиновники. А нравственный и
психологический мирок воинствующего мещанства. Противопоставления поэта
толпе, ее образу жизни и мещанским идеалам счастья – таков смысл
обличительных стихов в лирике Хетагурова. И эта позиция отчетливо
прослеживается не только в обличительных, но даже в ряде
интимно-лирических произведений. И выражается она двояко:поэт либо
открыто развенчивает мещанский образ жизни. Либо противопоставляет ему
собственный идеал.

Тема народа – магистральная тема всего творчества Коста, широко
развернутая в его поэмах. Она объединяет и небольшое количество
стихотворений на русском языке. Однако они далеко уступают в
достоверно-реалистическом изображении народной судьбы «Ирон фардыру» –
самому зрелому творению Коста.

«Ирон фандыр» - единственная книга стихов на осетинском языке. Она
писалась им всю жизнь. В нее вошли произведения, созданные с лета 1885
г. до конца творческого пути поэта. Писались они в разное время и по
различным поводам. Публиковать их было негде, - а Осетии в ту пору не
было периодической печати. Стихи расходились в списках, некоторые
становились народными песнями, некоторые попадали в школьные учебники.
Но шли годы, и у автора возник замысел отдельной книги.

Однако лишь 3 сентября 1898 г. появилась первая беловая рукопись с
подзаголовком : «Думы сердца. Песни. Поэмы и басни».

Выход «Ирон фандыр» в мае 1899 г. явился исключительным по своей
значимости и последствиям событием в истории осетинской национальной
культуры в целом. Осетинская профессиональная поэзия получила
всенародное признание и стала крупнейшим явлением в духовной жизни
нации.

Все произведения Коста разделил на 3 тематических раздела: лирику в
широком смысле слова, басни и сказки в стихах, стихи для детей и о
детях, которые в начале предполагалось издать отдельно под названием
«Мой подарок осетинским детям»

Конечно, и до Коста Хетагурова осетины располагали богатым и
разнообразным искусством народной поэзии. До него на родном языке
создавал свои песни Мамсуров Темырболат, хотя они остались неизвестными
Коста, поэтому ему пришлось самому заново создавать основы национальной
профессиональной поэзии. Осетинская народная поэзия была той вековой
традицией, которую он был призван обновить, реформировать, поднять на
художественный уровень развитых литератур. Опыт русской поэзии служил
для него образцом. Но он тонко учитывал в своем искусстве своеобразие
обеих этих традиций.


Поезия

ПОСЛАНИЕ
Прости, если отзвук рыданья
Услышишь ты в песне моей:
Чье сердце не знает страданья,
Тот пусть и поет веселей,

Но если бы роду людскому
Мне долг оплатить довелось,
Тогда б я запел по-другому,
Запел бы без боли, без слез.

ДУМА
Пускай не знает
Покоя Творец!
Семья родная,
Оплачь мой конец.

Я слаб, безвестен
В родимом краю...
Отец, о если б
Мне доблесть твою!

Отвергнут ныне
Селением всем,
В тоске, в унынье
На сходках я нем:

Стою, увядший
От дум и забот.
На битву младший
За мной не идет.

За край мой кровью
Своей не плачу -
Раба оковы,
Бесславный, влачу.

НАДЕЖДА
Что брови сдвигаешь,
Отец? Ты не прав!
Зачем принимаешь
Ты к сердцу мой нрав?

Чей сын ожиданья
Отца оправдал?
Кто в юности ранней
Ошибок не знал?

По мне ль твоя слава
И гордая честь?
Оставь меня, право,
Таким, как я есть.

Ружья не держу я,
Не мчусь на коне,
И шашку стальную
Не выхватить мне.

Пусть чванный злословит,
Ему ты не друг!..
Волы наготове,
Исправен мой плуг, -

То дум моих бремя,
То вещий фандыр;
Несу я, как семя,
Поэзию в мир.

А сердце народа!
Как нива оно,
Где светлые всходы
Взрастить мне дано.

Мой край плодоносен,
Мой полон амбар,
И в море колосьев
Ныряет арба.

Не бойся за сына,
Отец! Ты не прав.
Тебя без причины
Тревожит мой нрав!


О, ЕСЛИ БЫ!
Светится сердце людское в тумане
Издалека.
Много порою бывает желаний
У бедняка.

Если б, – мечтает, – настало мгновенье,
Чтобы народ
Дал мне отцовское благословенье,
Славу, почет!

Если б я принял чужую кручину
В песни свои,
Если б увидел я счастья вершину
Только в любви!


СПОЙ!
Слыша песнь твою, родная,
Я тружусь, не уставая,
Ты – луч солнца мой, –
Спой, девица, спой!..

Отнял враг свободу нашу...
Спой! Уже страданий чаша
До краев полна...
Как горька она!

Весь народ земля питает...
Ты оплачь меня, родная, -
«Как теперь, – скажи, -
Без земли нам жить?!»

Нам над пашней не трудиться.
Спой! Учи меня молиться!..
Не оставь меня,
Ты – сиянье дня!..


ПРОПАДИ!..
Пропади ты, жизнь,
А с тобой и я.
Ты беду мою,
Поглоти, земля!

Как змея, напасть
В грудь мою впилась.
Пропади ты прочь,
Злого горя власть!

Изменила мне
Черноокая...
О, позор ты мой!
О, жестокая!

Перед Богом ты,
Нет, не мне клялась,
Не мое кольцо
Носишь ты сейчас.

Эх, красавица,
Почему меня
Обманула ты?
Бог тебе судья!

Зиму горскую,
Под весенний звон,
Вспоминаю я,
Как прекрасный сон.

Иль друг другу ласк
Не дарили мы?
Или нежных слов
Не шептали мы –

В ожидании
Благодатных дней?
Как же счастлив был
Я в любви своей!

Кто берет тебя
Навсегда в свой дом,
Пусть дерзнет меня
Превзойти во всем:

Бить без промаха,
На коне лететь,
В горском танце плыть
Или песни петь.

Нарядил в шелка –
Удивил аул!
Стан твой поясом
Дорогим стянул.

Не застежек – звезд
На груди игра...
В золотом шитье
Ты ловка, быстра.

Пропади ты, жизнь,
А с тобой и я!
Ты беду мою
Поглоти, земля!

Как змея, напасть
В грудь мою впилась.
Пропади ты прочь.
Злого горя власть!


ЗНАЮ
Знаю, поплачете, может,
Вы, зарывая мой прах,
И пожелаете в Божьем
Царстве мне всяческих благ.

Знаю, барана забьете
И, не грустя уж ничуть,
Вдосталь араки нальете,
Чтобы меня помянуть.

Каждый, наверное, скажет
То, что обычай велит.
После ж – не вспомните даже,
Где я в могиле зарыт.


ЖЕЛАНИЕ
Завидую тем, кто согрет
На утре безоблачных лет
Теплом материнских объятий.
Завидую тем, кто потом
Дни детства помянет добром,
Кто весел на грустном закате.

Завидую тем, кто в своей
Отчизне средь верных друзей!
Чей пир – это песня с игрою!
Завидую тем, кто с арбой,
Кто с плугом своей бороздой
Проходит рабочей порою.

Завидую тем, кто народ
Мятежною речью зажжет,
Чьего ожидают совета.
Завидую тем, кто любовь,
Честь имени, славу отцов
Хранит и в преклонные лета!


ПРОЩАЙ!
Всем снаряжен я: арчита, котомка;
Пояс из прутьев скрутил я, как мог,
Палка со мною, в отрепьях шубенка...
Впору прощаться нам... Путь мой далек...

«Прочь!» – ты давно говорила глазами,
Взглядом тебя я пугаю давно.
Сердце твое я услышал и замер:
Стон потаенный мне слышать дано.

Свет мой, прощай!..
Больше видеть не будешь.
Благ от скитальца не следует ждать.
Знаю, что завтра мой взгляд ты забудешь,
А послезавтра забудешь как звать.

Может, припомнится вдруг, как в тревоге
Жил горемыка, мечтал, одинок.
Может, приснится тебе, как в дороге
Кто-то ступает за смертный порог.

Ты не пугайся! За сном этим следом
Счастье придет к тебе, горе губя.
Кто-то возьмет на себя твои беды,
Кто-то отдаст свою жизнь за тебя.

В спутницы кличу судьбу нашу злую,
Может быть, с нею пойду я за край
Жизни, и с нею же гибель найду я...
Не убивайся!.. Прощай же, прощай!..


ПЕСНЯ БЕДНЯКА
У людей – не дом, а терем,
Там светло, тепло, уют,
А у нас в пустой пещере
Дети с голода ревут.

У людей – пиры, гулянья
Будоражат гор хребты,
А у нас, как причитанье,
Лишь мяукают коты.

У людей из жирной туши
Капли падают в золу,
А у нас мышей летучих
Не сочтешь в сыром углу...

У людей – пшеницы вволю:
Год молоть – не видно дна,
А у нас, на нашу долю, –
В год один совок зерна...


СЕРДЦЕ БЕДНЯКА
Зима и нас не миновала,
В рост человека выпал снег,
И злая стужа с перевала
Уж замостила русла рек.

Здесь ночи тягостны и длинны...
Когда ж весна придет опять?
Поужинав, не жжем лучины;
Нет кизяка – ложимся спать.

Бедняк живет в хлеву и стойлах,
К труду его – вниманья нет,
И жесток ложа серый войлок.
И плод забот его – обед.

Все дни его полны трудами
И утешенья лишены,
Но, горю вопреки, ночами
Он видит радостные сны.


А-ЛОЛ-ЛАЙ!
Мать легко тебя качает.
Лунный луч с тобой играет.
Ты расти, мужай!
А-лол-лай!..

Ты – моя надежда, сила.
Пусть ягненком белым, милый,
Вечно для тебя
Буду я!

Наша жизнь страшнее ада.
Твой отец не знал отрады,
Весь он изнемог.
Спи, сынок!

Станешь старше – ожидает
И тебя судьба такая!
Для меня мужай!
А-лол-лай!..

Из простой коровьей кожи
Ты б арчита сделал тоже,
Стал бы голодать...
Время спать!

Ты б дрова таскал, усталый,
Я бы вышла и сказала:
«Мать всегда с тобой,
Ясный мой!

А умру – забудь про горе.
Ты люби родные горы,
Их не покидай!»
А-лол-лай!..


У ГРОБА
Для нас потрудился ты много,
Теперь отдохнешь ты в раю.
Не требуй награды у Бога:
Мы жизнь не забудем твою.

Ты жил, сострадая народу,
От юности до седины,
Светильник зажег в непогоду,
Чтоб дали нам стали ясны.

Ты был пастухом у бесправных,
Наш край полюбил ты, как мать.
За благо трудов твоих славных
Какой тебе платой воздать?

Мы сами, и дети, и внуки
Тебя не забудем, скорбя,
Но знай, что на горе и муки
Остались мы после тебя.
1891 г.,
3 марта г. Владикавказ


ВЗГЛЯНИ!
Без матери, брошен отцом,
Отчизну, родительский дом
Оставил я в юные годы.
В чужом, безучастном краю
Весну проводил я свою,
Встречая одни лишь невзгоды.

Сказал я: неси же домой –
В Осетию, в край наш родной,
Свое одинокое горе...
И хлынули слезы из глаз,
И радость в груди разлилась:
Увидел я снежные горы.

Но более бедным, чем я,
Вернувшись, нашел я тебя,
Народ, изнуренный заботой.
Нет места тебе ни в горах,
Ни в наших привольных полях:
Не стой, не ходи, не работай!

Достойных так мало у нас!
И что мы такое сейчас?
И чем мы со временем будем?
Ползешь ты вслепую, мой край.
Взгляни ж, Уастырджи, и не дай
Погибнуть измученным людям!


В РАЗЛУКЕ
Как сердце тоскует с тобою в разлуке,
Отчизны моей молодежь!
На прах мой – страшнее не может быть муки -
Ты даже слезы не прольешь!..

А злая чужбина терзает и гложет
Мне сердце сильней и сильней...
Не смерти боюсь я, – но кто же разложит
Костер на могиле моей?

Чья девушка так обо мне зарыдает,
Чтоб дрогнул утес в вышине?
Кто песнь обо мне на фандыре сыграет,
Кто в скачке мелькнет на коне?

Как сердце тоскует с тобою в разлуке,
Отчизны моей молодежь!
На прах мой – страшнее не может быть муки -
Ты даже слезы не прольешь!..


БЕЗ ПАСТУХА
В чаще со стадом пастух не расстанется,
Зорко за ним он следит...
Что же с тобой, молодежь наша, станется,
Кто же тебя защитит?

Ты, обезумев, как стадо голодное,
В чаще блуждаешь лесной, –
Ищешь ты стебли в лесу прошлогодние...
Гибнешь... Что будет с тобой?

О, если б только над горной вершиною
Песню пастух твой запел,
Кликнул тебя – и в семью бы единую
Быстро собрать всех сумел!..


СОЛДАТ
Пусть он не знает покоя счастливого –
Тот, кто нас хочет сгубить.
Мать, ты не шей мне наряда красивого,
Мне ведь его не носить.

Тонким сукном мою душу угрюмую
Ты не порадуешь, мать.
Унтер ударит, но горе, коль вздумаю
Я отомстить, не смолчать.

Сын твой ни слова не скажет о голоде,
Кашей питаясь одной.
В угол забьется в казарменном холоде,
Спит на соломе гнилой.

Ты не оплакивай жизнь безотрадную,
Сын твой и сам ей не рад.
Он не попросит черкеску нарядную,
Он не жених, а солдат!

Если убьют меня, нет мне отмщения.
Плачем ты горе утешь –
Ты созови на поминки селение,
Нашу корову зарежь.

Мать, не рыдай над сыновней судьбиною,
Вытри слезу ты свою!
Жадный до жизни, пускай и погибну я,
Но за себя постою!


ГОРЕ
Как не рыдать, мои горы, над вами!
Лучше б золою я вас увидал!
О, почему не засыплет камнями
Судей неправедных грозный обвал?..

Пусть хоть единый из них содрогнется,
Пусть его горе народа проймет,
Пусть оно мукой в душе отзовется,
Пусть хоть одну он слезинку прольет!..

Крепко мы скованы вражьей рукою,
Все, что мы чтили, поругано тут.
Отняты горы... Нет мертвым покоя,
Старых и малых тиранят, секут...

Как от свирепого хищника стадо,
Мы разбежались, покинув свой край.
Что же ты, пастырь наш? Где твои чада?
Пламенным словом нас вновь собирай!

Горе! Мы к смерти бежим от позора,
К пропасти злобно нас гонят враги.
Мощью народа взгреметь бы вам, горы, –
Кто-нибудь смелый, скорей! Помоги!


ТРЕВОГА
Возлюбленный друг мой! Мой друг незнакомый!
Каким тебя именем надо назвать?

Увижу ль, неясной надеждой влекомый,
Тебя я счастливой, о родина-мать?

Родная земля! Твоим стонам я внемлю,
Звучащим из твердой, гранитной груди...

Мой друг! На земле ты иль скрылся под землю,
Где б ни был, – на клич мой скорей выходи!..

Откликнись! Призыв мой звенит и в могиле!
Иль в женской одежде скитайся, скорбя!..

Осетия бедная! Кровью, насильем
Пришельцы-алдары смирили тебя!

Но, может быть, в поисках правды желанной
Нарочно права свои вверил ты им?

Умри ж от раскаянья, друг безымянный,
Признавший пришельца алдаром своим!..


МАТЬ
Коченеет ворон...
Страшен бури вой...
Спит на круче черной
Нар, аул глухой.

Долгой ночью лучше,
Чем тяжелым днем...
Светится на круче
Сакля огоньком.

На краю аула
В брошенном хлеву
Нищета согнула
Горькую вдову.

Горе истерзало –
Где уж тут до сна?
Над огнем устало
Возится она.

На полу холодном –
Кто в тряпье, кто так –
Пять сирот голодных
Смотрят на очаг.

Даже волка косит
Голод в холода.
Злая смерть уносит
Слабых без труда.

«Ну, не плачьте! – грустно
Говорит им мать, –
Накормлю вас вкусно,
Уложу вас спать...»

Можжевельник саклю
Дымом обволок...
Капают по капле
Слезы в котелок...

«Сгинув под обвалом
В день злосчастный тот,
Ты, кормилец, малых
Обманул сирот.

Пятерых покинул...
Что же впереди?
Лучше б сердце вынул
Из моей груди!

Видно, муж мой милый,
Ты жены умней, –
Что бежал в могилу
От семьи своей.

Сохнет и хиреет
Сын любимый твой:
Лечь бы нам скорее
Рядышком с тобой!»

Капают по капле
Слезы в котелок...
Можжевельник саклю
Дымом обволок...

Засыпает младший
Раньше всех детей, –
Изнемог от плача
Лучший из людей.

Подожди ты малость! –
Лягут все подряд.
Голод и усталость
Скоро победят.

«Мама, не готово ль?
Дай похлебки! Дай!» –
Всем вам будет вдоволь,
Хватит через край!

Котелок вскипает,
Плещет на золу...
Дети засыпают
У огня в углу...

Ветер воет глуше,
Горе крепко спит.
Сон глаза осушит,
Голод утолит.

На солому клала
Малышей своих,
Грея, укрывала
Чем попало их.

И покуда мрачно
Теплилась зола,
Все насытить плачем
Сердце не могла.

Детям говорила:
«Вот бобы вскипят!»
А сама варила
Камни для ребят.

Над детьми витает
Сон, и чист и тих, –
Ложь ее святая
Напитала их...


КУБАДЫ
Что время года?
На месте сходок,
В худой шубенке,
Седой, горбатый,
Сидит Кубады
С фандыром звонким.

Всю жизнь скитался.
Мальцом остался.
Один под небом.
Не раз безродный
Плясал голодный
За корку хлеба.

Босой, избитый,
В душе – обиды,
И грязь на теле.
Жилось не сладко,
Из трещин в пятках
Лягушки пели.

Нет, сгинуть лучше,
Чем биться, мучась,
Добра не зная!
В разлуке вечной
Пусть бесконечно
Ревет родная,

Что не вскормила
Ни солнца силой,
Ни грудью белой,
Что в детстве раннем
Своим дыханьем
Тебя не грела!..

Ему в ненастье
И хлев был счастьем,
Смотреть на щели
Пастух не станет!
А снег нагрянет –
Поет в пещере!

Овца без пищи?
Он сена сыщет
В чувяке прелом.
Фандыр на диво
Он из наплыва
Березы сделал.

В снегах вершины,
Кусты долины
И дуб угрюмый
К нему клонились
И с ним делились
Заветной думой.

Орла порывы,
Вой вьюг тоскливый,
Гром в поднебесье,
Слеза оленя,
Ручья кипенье –
Пастушьи песни.

Свет после бури,
Краса лазури,
Привал для стада,
Луга и воды,
Пора свободы –
Мечты Кубады.

Но счастье кратко:
Беда украдкой
Придет, не спросит –
И беспричинно
Мясцо с овчиной
Волк не уносит.

Пастух отличный
Учет обычно
Ведет, как надо...
Куда ж деваться
Могло пятнадцать
Овец из стада?

Пропали где-то...
Кому об этом
Расскажешь горе?
Ох, треснуть может
Пастушья кожа:
Алдар запорет!

Предвидя порку,
Овецкпригорку,
К селу пригнал он –
И убегает
За склон Адая –
К дигорским скалам.

Страной родною
И Кабардою
С фандыром шел он.
В Калаке с пылом
И пел и пил он
В кругу веселом.

Какие песни!
Что их чудесней,
Добрей, милее?
Сказанья эти –
То смехом встретишь,
То грусть навеют.

В пути-дороге
Не слабнут ноги,
А песни – краше.
Вот видим снова
Певца седого
В ауле нашем.

Что время года?
На месте сходок
Он восседает,
Слепой, горбатый...
Но кто Кубады
У нас не знает?


КТО ТЫ?
Не спрашивай, кто я.
Ведь ясно, как день, –
И это не скрою, –
Что я не уздень.

Рубаха – холстина,
Черкеска, бешмет, –
Для горского сына
Наряднее нет.

Арчита, заботы
Несносного дня.
Спросил меня: Кто ты? –
Так слушай меня.

Родился в горах я.
А где? Назову.
На свет я без страха
Явился в хлеву.

Роженица вместо
Сырого угла
Привычнее места
Найти не могла.

Проклятьем суровым
С тех пор надо мной:
Кто доброе слово
Промолвил больной?

Все словно исчезли
В тот бедственный час.
Никто от болезни
Родную не спас.

Отец одиноко
Ругает житье.
Наказан жестоко
Он смертью ее.

Вскормлен я другою,
Что день изо дня,
Не зная покоя,
Растила меня.

А дни непогожи:
Там горькой порой
Год первый я прожил,
И прожил второй.

Потом с упоеньем
Скитался, упрям,
То с пляской, то с пеньем
По многим пирам.

Отца вспоминаю.
Он не был мне рад.
Его называю,
Прости мне, Хамат.

Женился он снова,
И с этого дня
Приличного слова
Не слыхивал я.

Узнал, что такое
Власть злобной руки,
Чья ласка – побои,
Гостинцы – пинки.

Охота швыряла
Отца по горам,
А мать побиралась
По разным дворам.

Охотничье дело –
На смертном пути.
На кладбище – тела
Отца не найти.

Скитался по свету –
Светло или мгла...
Разбился он где-то! –
Вдруг весть к нам дошла.

Жена погрустила,
И вскоре потом
Продать поспешила
И землю и дом.

Проела и – крышка.
Ведь взрослым видней!
Как мог я, мальчишка,
Указывать ей!

Совсем без призора
Остался, пострел, –
Мне десять. Как скоро –
Хоть плачь! – повзрослел.

А мачеха тут же
(Лишь год прождала),
Нашла себе мужа,
За ним и пошла.

В соседстве неблизком
Средь новых забот
Теперь в Алагирском
Ущелье живет.

– Живи, ты свободен,
Умрешь, не беда! –
К какой я был годен
Работе тогда?

– Как хочешь! – сказала.
Я помню сейчас:
Ягнят поначалу,
Голодный, я пас.

Постель моя – травы...
Батрак, среди дел,
Задиристо, право,
«Да-да-дай» я пел.

Подпасок примерный,
Я стал пастухом.
Мне по десять мерок
Платили зерном.

Котомка, да шапка,
Да хлеба кусок, –
В накидке не зябко,
Работай, дружок!

Ругали, пороли, –
Я все испытал!..
Но все же порою
«Да-да-дай» певал.

И вот мне шестнадцать –
Мужчина, у дел.
Успел наиграться,
Поспать я успел.

Косарь я плечистый, –
Крутая рука.
Размашисто, чисто
Побрею луга.

Иду – не удержишь, –
Косою звеня.
Но где они, где же
Луга у меня?

Земля моя, где ты?
Не видно ничуть.
Запродана, нету.
Кого попрекнуть?

Батрачил, отчаясь,
Я до двадцати.
Чего не встречалось
На этом пути?

Силен был, и кряжист,
И крепок мой шаг...
Любую нес тяжесть,
Как истый ишак.

Знал дело любое:
Как ткал я сукно!
Шитье золотое
Освоил давно.

Иглой, как портниха,
Я лихо владел...
Работая, тихо
«Да-да-дай» я пел.

А сердце... Покоя
Ему не дано.
Скажи: ты плохое! –
Поверит оно?

Играет лучами
Порою дневной
И любит ночами
Скитаться с луной.

И слышит – откуда? –
Свободы призыв.
И кровь – не причуда
Кипит в нем. Порыв!

Краса длиннобровой
Смутила юнца.
Ни крепкого слова,
Ни просто словца.

Меня закачало
И кружит опять.
Не видно начала,
Конца не видать.

Увижу – отрада...
А вот иногда
От этого взгляда
Мне гибель, беда.

Дичился, молчал я,
Работу губя,
Судьбу проклинал я,
Бежал от себя.

От всех отгорожен,
Шел трудной тропой.
Гей, сердце, кто может
Бороться с тобой?

Зачем мне светила
Среди бела дня?
Зачем проходила
Ты мимо меня?

Само простодушье, –
Ты скрытно добра.
Ведь я без оружья, –
К чему ж кобура?

Зачем издалека
Беседу веду,
Печально жестоко
Тревожу мечту?

Обвалы-заботы
Зимой нам страшны.
А осень – работы...
Что ж краше весны?

Земля – как ликует!
Светлы небеса.
Трава! Не ворует
Соломы коза.

И реки желтеют,
И горы черны,
И птицы смелеют
От чувства весны.

Все жарче, все злее
У сердца запал.
Эй, парень, живее!
Куда ты пропал?

Похвастался силой?
Смири свою кровь.
Родителям милой
Калым приготовь.

Достаток батрачий...
Готов мой калым.
Он собран, а значит –
Не медли ты с ним.

Мой конь – чего ж проще? –
Соль ел у меня
С ладони, – для тещи
Купил я коня.

Но вот... Что же было
Причиной тревог?
Отец моей милой
Не только лишь строг, –

Он высокомерен
Всегда с батраком.
Сырдоном и зверем
Входил он в свой дом.

Всем рот затыкает,
Словца не сказать...
А девушка тает,
В отчаянье мать.

В согласье мы с нею
И с нами – она.
Отец же все злее,
Медведь! Сатана!

Клал жертвы я Богу –
Не принял их Бог.
А сердце – тревоги
И боли комок.

Кого послать сватом?
Кто время найдет
Для нищего брата,
Для брата невзгод?

Кого послать сватом?
Кто сможет помочь?
Медведь грубовато
Прогонит всех прочь.

Пойти мне? Но чую, –
Что все загублю.
А вдруг не смолчу я?
Вспылю – не стерплю.

Какие-то сваты
Сидят у отца.
Мать в гневе и свято
За нас до конца.

А дочь безутешна,
Рвет волосы дочь...
И все – безуспешно...
Мне ей не помочь!

Но все ж и намедни
Взывала ко мне:
– Ты где же? Немедля
Явись, хоть во сне!

Такие заботы!
Вот вся моя быль.
Спросил меня: кто ты? –
Отвечу: бобыль!


ФСАТИ
Сладко спать усталым.
Утром сон могуч...
Но скользит по скалам
Первый солнца луч.

Все кругом искрится,
Ветерок шумит,
Пробудились птицы...
Только Фсати спит.

Старца-исполина
В мире кто древней?
Вот вершин вершина –
Он живет на ней.

Снег сияет горный:
Манит вышина.
Там – нихас просторный,
А на нем – сосна;

С диких скал свергаясь,
Воет водопад;
С двух сторон, сверкая,
Ледники висят,

Камни с грозным шумом
Катятся с высот...
Лесом скрыт угрюмым,
Фсати здесь живет.

Стол его, сиденье –
Все хрусталь сплошной.
Из рогов оленьих –
Ложе под сосной.

Шерсть на нем медвежья,
Козий пух лежит...
Фсати утром свежим
Беззаботно спит.

Машут лопухами
Семь безусых слуг,
От него упрямых
Отгоняя мух.

Семь других румянят
На огне шашлык,
Жарят бок бараний –
Будет рад старик...

Гром гремит.
Поднялся С ложа Фсати: «Оф!
Я проголодался –
Завтрак мой готов?..»

Жирный бок грызет он.
Вдруг запели.»Гей!
Видно, вновь – охота.
Погляди скорей!..»

Юноша проворно
К леднику шагнул,
Со стремнины горной
В бездну заглянул

И без промедленья
Крикнул: «Слышу зов –
Просят там оленя
Девять ездоков.

Кони статны. Ружья
Крымские блестят...
– Нам олень бы нужен,
Пусть худой! — кричат».

– Щеголям блестящим,
Глупый, откажи:
Знай – у бедных тащит
Скот им Уастырджи.

Пусть он угостит их
Краденым скотом
Да аракой сытых
Напоит потом!..

Солнце на закате.
Песни вновь слышны,
Вновь прислужник Фсати
Сморит с вышины.

«Семерых на круче
Вижу бедняков,
Слышу их могучий,
Их веселый зов:

– О, уарайда, Фсати!
Щедрый, к нам явись.
Ты на горном скате,
Погляди-ка вниз

Ты оленя, Фсати,
Дай нам в добрый час.
Ты на горном скате,
Ты взгляни на нас!..»

В стареньких арчита,
С плохоньким ружьем.
Головы побриты
Сломанным серпом...

– Гей, юнец! Рогатых
Выпусти скорей:
Угости, как надо,
Дорогих гостей.


НА КЛАДБИЩЕ
Нет похорон многолюднее наших...
Нынче такая толпа провожавших
С гор и долин собралась –

Не повернуться на кладбище было,
Старый и малый стояли уныло,
Низко над мертвым склонясь.

Был он единственный сын у слепого Старца.
На черных носилках сурово
Вот он замолк, недвижим.

Труженик вечный, старательный в деле,
До Алагирского был он ущелья
В каждом селенье любим.

С детства не знал он еды прихотливой,
Не щеголял он в черкеске красивой,
Да и не думал о том.

Скромный, со всеми он был одинаков.
И до сегодня сафьянных чувяков
Мы не видали на нем.

Нынче ж, смотрите, нарядный какой он!
Как у невесты, затянут и строен
Мертвого юноши стан.

Золото ярко блестит на одежде.
Разве оружье на юноше прежде
Кто замечал из крестьян?

Шашка с винтовкой под стать удалому.
Часто ль, однако, с оружьем из дому
Он выезжал, как джигит?

Сроду коня у него не бывало!
Только теперь, когда время настало,
Конь перед мертвым стоит.

Женщины стихли... Умолкло рыданье...
Вот к мертвецу, соблюдая молчанье,
Старец подходит седой.

Темную кожу изрыли морщины,
Шапка, шубенка – из старой овчины...
Думаем: кто он такой?

Вытер он слезы дрожащей рукою,
Выпростал бороду перед толпою,
Взял за уздечку коня.

Смолкли мгновенно пред ним разговоры,
Люди печально потупили взоры,
Плачет, рыдает родня.

Старец на краткое замер мгновенье,
Вдруг он собравшимся на удивленье
Стал не спеша говорить.

Коль не могу повторить его речи,
Друг мой, земляк мой, прошу издалече
Слово мое не хулить.

Вот что сказал он: «Пусть будет довека
Память светла о тебе! Человека
Взор благородный угас.

Всем ты снабжен для поездки спокойной.
Конь лишь тебе не нашелся достойный
В этот безрадостный час.

К Тереку люди отправились ныне,
Ищут по пастбищам, ищут в пустыне,
Ищут по краю земли.

Много они берегов обскакали,
Много они табунов обыскали,
Но ничего не нашли.

Видишь, на небе, под желтой горою
Три скакуна вознеслись над тобою,
Уастырджи три жеребца?

Ближнего схватишь – ударит копытом,
Дальнего схватишь – он волком несытым
Кинется на молодца.

Средний блуждает по области неба.
Дай ему корку ячменного хлеба.
Славный Курдалагон-бог

Быстро коню изготовит подковы,
Будут узда и попона готовы -
Все для загробных дорог.

Первенцем месяца конь твой крылатый
Будет обуздан. Сын солнца, вожатый,
Даст тебе плеть и седло.

Сядь на коня! Не споткнись, опускаясь,
Не торопись, по горам поднимаясь,
Если коню тяжело.

Три пред тобою предстанут дороги.
Нижняя – это дорога тревоги, –
Кровники ездят по ней.

Мститель на верхней дороге таится.
Средней дороги твой конь не боится –
Значит, и ты не робей.

Это – твой путь! Он не шире тропинки.
Встретишь ты мост из одной волосинки –
Птице не перепорхнуть.

Пусть от бедра твоего иноходца
Мяса кровавый кусок оторвется, –
Так его нужно хлестнуть.

К царству усопших в мгновение ока
Перенесет тебя конь твой с востока, –
Солнца увидишь заход.

Скажут: «Темно! Уходи, мол, отсюда!»
Сердце – ходатай твой. Веруя в чудо,
Ты помолись у ворот.

– Боже! – воскликни. – Создатель вселенной!
Солнце в его красоте несравненной
Снова на небо верни!

Солнце усопших на небе заблещет,
Створы железных ворот затрепещут,
И распахнутся они.

Знает сын солнца дорогу до рая.
Все он тебе объяснит, проезжая,
Видя смущенье твое.

Вот ты заметил собаку у входа.
Лают щенки, не давая прохода,
Воют из чрева ее.

Спросишь ты: – Что это за небылица?
Суке не время еще ощениться. –
Молвит сын солнца в ответ:

– Женщина эта всю жизнь воровала, –
В образе суки ей время настало
Мучиться множество лет.

Дальше – срамное: мужчина с женою,
Шкурой вола покрываясь одною,
Перед тобою лежат.

Не поделить покрывало им, – сдуру
В разные стороны дергают шкуру.
Голые оба до пят.

– Что это значит? – ты спросишь в испуге.
Что они делают, эти супруги? –
Скажет тебе проводник:

– В жизни у этой бессовестной пары
Были одни перебранки и свары,
До ночи слышался крик.

Их разнимали соседи и дети...
Так и в загробном живут они свете! –
Дальше коня погони.

Новых супругов увидишь ты скоро.
Маленькой заячьей шкурой без спора
Плотно укрылись они.

– Как же им заячьей шкурки не мало?
Шкуры вола драчунам не хватало! –
Ты пожелаешь узнать.

– Верные эти супруг и супруга
Крепко при жизни любили друг друга, –
Здесь они любят опять.

Рядом, закутана шкурой гадюки,
Мечется женщина, вытянув руки,
Жабья косынка на ней.

Постницей раньше она притворялась,
Но втихомолку сама издевалась
Над пониманьем людей.

Камень посыпался вдруг над тобою –
Штопает женщина скалы иглою,
Хочет заштопать овраг.

– Что с ней? – Была и она своенравна:
Платье любовнику штопала славно,
Мужу зато кое-как.

Здесь она мужу заплатит сторицей!
Дальше! На женщине жернов вертится,
Мелет каменья в песок.

Денно и нощно, не переставая,
Крутится жернов, беднягу терзая...
Что был у ней за порок?

– Мельницу эта держала воровка.
Красть научилась муку она ловко.
Долго ли, сам посуди! –

Дальше скачи! Молоко водопадом
В кадку, подобную горным громадам,
Женщина льет впереди.

Сыру сварить она хочет для пира!
Глянь, а кусок получается сыра
Чуть ли не меньше яйца.

– Так ей и надо, бессовестной скряге!
Сколько бы ни было сыра в корчаге -
Не угостит пришлеца. –

Рядом – другая, в посудине жалкой
Сыра кусок подцепила мешалкой,
Да не поднять, тяжело!

– Эта, хотя ей еды не хватало,
Без угощенья гостям не давала
Ехать в другое село. –

В лучшую область спеши, человече!
Вот пред тобой на пригорке далече
Муж восседает с женой.

Гнется от тяжести стол перед ними, –
Полон напитками он дорогими,
Сладкой уставлен едой.

Пища тут с перцем, чеснок в изобилье!
Сколько б супруги ни ели, ни пили, –
Не иссякает еда.

– Что за диковина! – Эти супруги
Были бедны, но чурек свой в лачуге
С нищим делили всегда. –

Дальше! Какой-то бедняга в теснине
Носит каменья в бездонной корзине,
Мучаясь около скал.

– Раньше, поклявшись отцовскою верой,
Мерил он земли неправильной мерой,
Пашни соседские крал. –

Дальше! Увидишь: в траве превосходной,
Бык из упряжки, худой и голодный,
Бороду старца жует.

Что ж он гнушается свежей травою?
Разве, питаясь сухой бородою,
Будет он сыт, сумасброд?

– Старец, быка раздобыв для упряжки,
Раньше соломы жалел для бедняжки, –
Вот он и кормит быка. –

Дальше! Шумит океан безграничный.
Некий изгнанник в скорлупке яичной
Заперт среди островка.

Мостик к изгнаннику лезвия уже.
Дверь, как ушко у иголки, к тому же. –
Этот несчастный злодей

Жил нелюдимом, детей он с женою
Выгнал и с жизнью простился земною,
Отгородясь от людей. –

Далее, в лед провалившись по шею,
Кто-то вопит пред тобой: «Леденею!» –
Гибнет за что он во льду?

– В час неурочный на каждой неделе
Крался, бывало, к чужой он постели, –
Вот и попался в беду. –

Башня стоит вдалеке ледяная.
В башне три старца сидят, замерзая
В креслах своих ледяных.

Льдистые палки пристыли к десницам,
Льдистые бритвы гуляют по лицам,
Режут, уродуют их.

– Как объяснить мне виденье такое?
– Некогда были в судилище трое
Выбраны целой страной.

Судьи, однако, пристрастными были,
Князя они и ребенка судили
Не сообразно с виной. –

Блещет дворец серебром на поляне.
В нем восседают на белом диване
Трое пришельцев с земли.

Знает твой спутник земной их обычай:
Эти судили без всяких различий,
Правду святую блюли.

Вот, наконец, и окрестности рая.
Плетью взмахни ты, и конь твой, играя.
К цели тебя донесет.

Слезешь с коня ты – детей вереница
Перед тобой на лугу веселится,
Бегая возле ворот.

Всадника радостно каждый встречает,
Кто за отца, кто за мать принимает...
Все-то босые они!

Этот – без пояса, тот – без папахи,
Эти – по горло задрали рубахи.
Ты их не тронь, не гони.

Ты приласкай их, поправь им одежды.
Стань у дверей, не теряя надежды,
Помощи жди от ребят.

Если привратник начнет упираться,
Дети невинные не согласятся
В рай уходить без тебя.

Семь золотых распахнутся затворов.
Мудрый Барастыр, царь мертвых, без споров
Пустит достойного в дверь.

Вот и в раю ты! Пусть будет довека
Память светла о тебе! Человека
Образ ты сбросил теперь.

Пусть же тебе этот плач безысходный,
Этот великий почет всенародный
Снимут унынье с чела!

Тесно с землей ты сольешься родимой.
Ждет тебя конь. О тебе, наш любимый,
Память да будет светла!»

Длань от уздечки отвел говоривший.
«Вечная память тебе, опочивший!» –
Все повторили кругом.

Справили гости обряд поминанья,
Но еще долго неслись причитанья
Над погребальным холмом.


БЕЗУМНЫЙ ПАСТУХ
Глянул вниз пастух с обрыва, –
Глаз не мог отвесть:
Плыло облако лениво,
Белое, как шерсть.

Он в мечтах своих унесся
К облаку тогда.
Крикнул на краю утеса:
«Прыгну я туда,

Пусть пасутся на закате
Овцы надо мной, –
Я посплю на этой вате,
Белой, шерстяной...»

Над обрывом наклонился,
Крикнул: «Гоп!» – и вдруг
Полетел, как мяч... Разбился
Вдребезги пастух!


РЕДЬКА И МЕД
За глаза, мой друг, не смейся:
Осуждай пороки смело!
Будь ты лучше всех на свете,
Но бахвалиться – не дело!..

Сколько кушаний приносит
Добрая хозяйка! Что же:
Ведь и бедный стол порою
Честь оказывает тоже.

Все же кушанья гордятся
И себя возносят сами,
И одно чернит другое,
Похваляясь пред гостями.

Ну, шашлык, пирог – понятно!
Им всегда почет и слава.
Но вот задын, хомыс, бламык
Вы бы помолчали, право:

Вас едят – и то спасибо!..
Вот и редька нос задрала.
Горло жжет и дурно пахнет,
О себе же мнит немало!..

Так однажды на обеде
Редька тоже очутилась
И украдкой, потихоньку,
Близко к меду подкатилась.

«Как вкусна я с этим медом!»
Прошептала редька гостю.
«Обо мне не беспокойся:
Я и без тебя ведь вкусен!» –
Мед ответил ей со злостью.


ОЛЕНЬ И ЕЖ
Как-то олень от беды неизбежной
Лесом бежал – и, примчавшись к реке,
Раненый, рухнул на камень прибрежный,
Изнемогая в предсмертной тоске.

«Ох! – обратился к нему в это время
Еж из травы. – Ты ведь ранен, мой брат!
Что ж – и ежей благородное племя
Гонит ловец – будь он проклят стократ!»

– Горе! И ты с благородным оленем
Хочешь сравниться, завистливый еж?
Пусть же постигнет мой род истребленье,
Если с твоим хоть немного он схож!


ПОСТНИК
Человек за плугом скромно
И чуреком сыт.
Ох, давненько о скоромном
Старый кот грустит.

Не резвится дни и ночи,
Песенки забыл,
Сказок сказывать не хочет,
Свет ему постыл.

Выколи глаза такому,
До смерти избей, –
Лишь одно подай худому:
Накорми скорей!

Есть спасенье не простое –
Нартовское, но
Свисло, ноздри беспокоя,
С потолка оно:

Бычье сало, – будто взяты
Маковки в жгуты,
Блеском яблок желтоватых
Дразнит с высоты.

Так разбухло, что местами
Треснуло, – и кот
Щурится, водя усами:
«Нет, не съесть и в год!»

А собака, видя сало,
Принялась ворчать
И, оскалясь, прорычала:
– Что глядишь опять? –

Вздрогнул кот, от злости хмурый,
Ухо почесал.
– Все-то вы, собаки, дуры! –
Он врагу сказал, –

О былых своих уловках
Я забыл совсем -
И скоромного, воровка,
Я, как ты, не ем!


ПРИВЫЧКА
В рощу однажды пошел я с кремневкою,
Так, из причуды досужей;
Мало сказать, что охочусь неловко я, –
Трудно охотиться хуже!

Чтобы стрелять — и не думал я этого,
Не было в ней и заряду.
В сакле ржавела кормилица дедова
Лет уж четырнадцать сряду.

Пробуя колос, дивясь высоте его, –
Так я добрел до покоса.
Люди косили луга богатеевы,
Хор их гремел стоголосо.

Вижу внезапно я: некто меж грядками
Крадется тайно и молча;
Сам безоружен, но странен повадками,
Да и походка-то волчья!

Должен узнать я намеренье скрытое!
Крадучись, следую с краю
И впереди его кем-то забытую
Сумку в траве замечаю...

Да поразит лиходея проклятие!
Корки нужны ль ему эти?
– Эй ты! Не стыдно ль такого занятия? –
Крикнул я, кражу заметя.

Вот задрожал, оглянулся в смущении...
Вижу кого же я? – старца!
Окаменел он, и я в изумлении
Также безмолвен остался.

«Слушай, – сказал наконец он таинственно
(В горце узнал земляка я), –
Бросил ведь я воровство ненавистное;
Сумка – моя, не чужая».

– Сумка твоя, так зачем тебе красть ее,
Если рассудим мы здраво? –
Он застыдился, как девица красная:
«Это одна лишь забава».

Больше прибавить ему было нечего
(Кровником стал я, быть может),
Кто б захотел убедить сумасшедшего -
Даром себя потревожит.

«Слушай же, пользуясь встречею нашею,
Сердца открою причуду:
Слаще мне пища, когда у себя же я
Кражею завтрак добуду.

Это влиянье заклятья какого-то!
С детства обучен я краже.
Красть уже нет ни причины, ни повода,
Но не избавлюсь от блажи!

Лучшие яства не будут отрадою,
Сытый покой мне не нужен;
Не успокоюсь, пока не украду я
Хитростью собственный ужин».

Вырвав ружье у меня (мы заметили
Волка у темной лощины),
Выстрелил, – и – небеса мне свидетели!
Волк покатился с вершины.

Хлопнул в ладоши я: здорово слажено!
Чудо иль только сноровка?
Я ведь сказал, что была не заряжена
Ржавая эта кремневка!


ЛИСА И БАРСУК
На барсука свою злость неуемную
Точит лисица,
До Арджинарага ходят вдвоем они
В поисках птицы.

Если же где-нибудь вдруг повстречаются..
Многим на диво –
Словно родные, друг к другу ласкаются
Нежно, игриво.

Возле утеса в вечернем безмолвии
Встретились снова.
«Не выношу я, – плутовка промолвила, –
Больше спиртного.

Мимо владений бродила я княжеских,
Тихо шагая.
В ноздри ударила душною тяжестью
Влага хмельная.

Видно, поминки справляли, и пряное
Сусло осталось.
Даже от запаха стала я пьяная,
Дурно мне стало...»

Но, оборвав эту выдумку подлую
Хитрой лисицы,
Вниз покатился барсук. Вот уж под гору
Быстро он мчится.

«Что с тобой, друг мой, какою ты силою
Сшиблен, как в драке?» –
Пьян я: слова твои, кумушка милая,
Крепче араки!


МУЖЧИНА ИЛИ ЖЕНЩИНА?
С песней крестьяне проходят ущельями,
Но обрывается песня косца:
Глядь, – на дорогу из горной расщелины
Череп упал и рука мертвеца.

Шутят крестьяне: – Видать, запустелые
Наши дороги – бедняге должны!
Челюсти черепа белые-белые
Мертвой усмешкою обнажены.

Облит закатом, он блещет, как золото.
Смотрят глазницы, подобно очам...
Вдруг ядовитою струйкою холода
Страх пробежал у крестьян по плечам.

«Люди! – отшельник сказал из пещеры им.
Что у вас там?» – Вот, хотим угадать,
Кто потерял этот череп ощеренный:
Доблестный муж или честная мать?

«Экой народ! Вы глупее, чем перепел! –
Старый отшельник воскликнул шутя. –
Кто был хозяином этого черепа,
Вмиг разгадает теперь и дитя!

Всем нам особые свойства завещаны.
Каждому нраву – примета своя.
Кто же, скажите, не знает, что женщины
Перед поминками не устоят?

Чтобы узнать, то мертвец иль покойница,
Надобно крикнуть: – Вот тело лежит! –
Череп мужчины и с места не тронется,
Женщины череп стремглав побежит!»

Мало крестьяне поверили этому:
– Видно, смеется над нами старик! –
Но пренебречь не посмели советами
И над находкою подняли крик:

– Слава Хамбитте и царство небесное!
Как он, бедняк, умирал тяжело!.. –
В черепе вдруг что-то щелкнуло, треснуло,
И покатился он тропкой в село.


В ПАСТУХАХ
Сказка
В пастухах бедняк когда-то
У циклопа жил.
Изнемог в нужде проклятой,
Выбился из сил.

У циклопа блещет злобой
Круглый глаз со лба,
Как амбар – его утроба,
Как совок – губа.

Не давал расти он стаду,
Поедал приплод. –
Ну, – сказал бедняк с досады,
Дай-ка мне расчет! –

«Добрый путь! Неволить силой
Я, брат, не привык...»
Стиснув зубы, прикусил он,
Наш бедняк, язык –

И назад со стадом в горы,
На цветущий склон...
Лопнет пусть пастух, который
Лжет, что счастлив он!

Наш пастух не знал отрады,
Отдыха не знал...
Как-то раз он к ночи стадо
С пастбища пригнал.

Великан вернулся тоже,
Красен, распален,
На ногах стоять не может,
Видно, выпил он.

Издевается, рыгая:
«Ты, брат, молодец,
Мне богатство сберегая,
Пас моих овец.

Рассчитаться за услугу,
Знать, приходит срок...
Мстить нам не за что друг другу,
Слушай-ка, дружок:

Девять хитрых есть загадок,
Девять, как одна!
Отгадай ты их — и стадо
Получай сполна.

А не то, — так даром, значит,
Пас ты стадо. Так?» –
Ладно, коль нельзя иначе! –
Говорит бедняк.

«Кто ж один, скажи? – Ответить
Тут бы каждый смог».
– Бог один на белом свете!
Кто же, как не Бог?

«Ну, а два? Что значит – пара?»
Тот спросил тотчас.
– Стережет пастух отару
Парой черных глаз.

«Ну, а тройка – что такое?»
– Что? – Треножный стол, –
Он накормит и напоит
Всех, кто в дом вошел.

«А четыре?» – То четыре
Сына. Искони
Все работы года в мире
Делают они.

«Ну, а что, скажи, пятерка?»
– Смысл яснее дня:
Пять сынов, что в жизни зорко
Берегут меня.

«Ну, а шесть? Посмотрим, что ты
Скажешь в этот раз!»
– Шесть я раз просил расчета
И слыхал отказ.

«Что же значит семь?
Скорее Дай-ка мне ответ!»
– Семь голов иной имеет,
А ума в них нет.

«Ну а восемь – что? Попробуй
Отгадай, хитрец!
– Восемь лет я, глядя в оба,
Пас твоих овец.

«Пустяковые загадки
Зря я задавал,
Дай разгадку мне девятки!» –
Великан сказал.

– Далеко я был в девятом.
«Где ж, скажи, ты был?»
– Есть страна Терк-Турк, и я там
Целый год бродил.

«Через море ж нет дороги!»
– Я достал коня:
Старый овод хромоногий,
Перенес меня.

«Море высохло за лето?
Что ж, твой конь не плох».
– Нет! Орел над бездной этой
Пролететь не мог.

«Есть орлята, что осилит
Их цы пленок, брат!
– Ну, чтобы вола носили -
Нет таких цыплят!

«Если с мышь теленок ростом,
Так ли тяжело?»
– На спине мышонка просто ль
Уместить село?

«У колдуньи и курятник
За село сойдет!»
– Обежав курятник, вряд ли
Заяц устает.

«Над зайчонком скалишь зубы —
Ишь, какая прыть!»
– Не успеет пусть и шубы
С шапкой износить,

Кровь пусть тот застудит в жилах
В нартский зимний мрак,
Кто из шкуры зайца сшил их –
Нартов Урызмаг.

«Он для нартов мал как будто?»
– Знай – он вот каков:
На ноге его сойдутся
Девять петухов,

И тогда ему их пенье
Не тревожит слух.
«Что же в том за удивленье?
Он, быть может, глух?»

– За семью ли за морями
Стог бекасы вьют,
Жвачку ль под семью горами
Комары жуют, –

Все услышит, все расскажет
Этот человек.
Если вру – так стань сейчас же
Камнем здесь навек! -

Пораженный тайной властью,
Как пастух сказал,
Великан с раскрытой пастью
Каменный стоял.

Стал бедняк дышать свободней,
Все теперь его.
Мне барана дал сегодня
Тоже одного...

Как ничем там поживиться
Мне не довелось, -
Так и вам сто лет трудиться,
Чтобы все сбылось!


КИСКА
Киска, киска, кис!
Где ты, отзовись!..
В теплой шубке ходит,
У огня лежит,
Сказки говорит,
Песенки заводит.


ШКОЛЬНИК
– Чей сын ты?
– Толая!
– Где был ты?
Всегда я
В школе бываю с утра.

А-бе-ве
Читал я,
Бе-ве-ге
Писал я:
Грамотным стать мне пора.


ШАЛУН
Ястреб злой,
Улетай!
Волк, не вой,
Спать мне дай,
Не трогай чуть свет!

Сыч ночной,
Пропади!
Зайчик мой,
Не гляди –
Реву: хлеба нет!


КОМУ ЧТО...
Делу – свой черед.
Детям – мать, уход.

Стадо – пастухам.
Пастбище – стадам.

Ржи – о жницах весть.
Хлебу с солью – честь.

Малый грех – прощай,
Сердцу – ласку дай.

Время – врач тоски.
Буйным – синяки.

Всем лентяям — кнут.
Шустрым – рыба в пуд.


БУДЬ МУЖЧИНОЙ
Ты ранним утром встань,
Умойся, помолись:
«О Боже, в эту рань
Тебе вверяю жизнь...»

Пшеничный хлеб хорош, -
Ты б не был позабыт.
Пшеничного не ждешь, -
Будь кукурузным сыт!

Ты сумку приготовь
И в школу поспеши,
К ней прояви любовь,
Старайся от души.

Наставника ты чти,
И честь его и стать.
Работай и расти,
Чтобы мужчиной стать.


СИНИЦА
Порою глухою
В какие края
Стремится синица –
Рыбачка моя?

У птицы синицы
Где сестры, где мать?
И мне бы по небу
Как птице летать!


ЛАСТОЧКА
Ты с песней чудесной
Весной золотой
Веселье в ущелье
Приносишь с собой.

Так пой на просторе,
Над скалами рей,
Не ведая горя,
Нужды и князей.


ВЕСНА
Снег сходит, в природе
Все стало пестрей.
Где север, усеян
Склон грудой камней.

Склон южный весь в дружных
Побегах весны.
Землица дымится,
Дороги грязны.

Шалун мотылечка
Поймал... Для чего?
Весны ты защита, -
Не мучь ты его!


ЛЕТО
Созрела, поспела
На солнце морковь.
У тына – малина;
Лукошко готовь!

Съедобные травы
Сбирай на обед.
Уж места орехам
За пазухой нет.

Готовы у горца
Серпы и плетни...
Будь счастлив, земляк мой,
Во все свои дни!


ОСЕНЬ
Желтеют, темнеют
Трава и кусты,
На скатах щербатых
Туманы густы.

Вот сжали, убрали
Мы хлеб наконец;
Колотят, молотят...
Стричь будут овец.

Садами, стадами
И хлебом полна,
О, как ты богата,
Родная страна!


ЗИМА
Суровы покровы
Ненастной зимы;
В туманах, в буранах
Скитаемся мы.

Грозят нашим саклям
Обвалы с вершин.
Как предки, мы гибнем
От грозных лавин.

Бедняк сиротливый
Работы лишен,
И к небу взывает
В отчаянье он.




ПРИЛОЖЕНИЕ
Из ранних стихотворений


НОВЫЙ ГОД
Новый год пришел сегодня.
Пусть он счастье вам приносит!
Пусть в своих благодеяньях
Не оставит вас Христос!
Дети пели хором дружным,
Старики взывали к небу:
«Мы к тебе, о, Боже правый,
К духам гор, долин и рек
Обращаемся с молитвой.
Ты прости грехи нам, Боже!
Пусть все земли наши будут
Хлебом и скотом обильны!»
Вторя старшим, говорили
Младшие: «Аминь, аминь.
Пусть нам благо Бог дарует».
С частью жертвоприношенья
Юный виночерпий чашу
Передал для молодежи.
Турий рог подняв, старейший
Первый тост провозгласил
За Георгия святого.
Нам хозяйка, улыбаясь,
Хлеб, кувшины подносила.
На столах дымилось мясо,
А для пирогов, для сыра
Даже места не хватало.
В каждом роге белой пеной
Через край переливаясь,
Пиво как бы говорило:
«Пей! Тебе я впрок пойду.
Ты и через год захочешь
Пить до дна, живя счастливо!»
«Чашу полную – невестке!» -
Лекси выкрикнул. И вот уж
Чаша у нее в руках.
Лекси встал. Невестка тоже.
За невесткой повставали
Сида, Гук, Адам, Цамел.
И Барсаг, и Габрел встали,
Встал Иуан, и встал Михел.
Поднялись и те, что рядом,
За другим столом сидели.
Все – Симон, Тасо, друзья их –
На невестку поглядели.
Та гостей благодарила
И с поклоном, чуть пригубив,
Чашу возвратила им.
Вновь сказала всем спасибо.
Хлебопашцы пожелали
Ей добра, сказав: «Да будет
Радость у тебя на сердце!»
Им ответила невестка:
«Будьте счастливы и вы!»
«За твое, Леван, здоровье, -
Турий рог свой поднял Сида. –
Жизнь твоя да будет долгой,
О Леван! Живи для нас!»
«Да хранит тебя всевышний!»
Гук сказал. Леван ответил:
«Пусть благословеньем Бога
Будешь ты отмечен, Сида!
Гук, дай Бог тебе здоровья!»
Сида рог свой опрокинул –
Выпил все до дна и крикнул:
«Много лет живи, Леван!»
По рукам гостей ходила
Чаша жизни. Песня жизни
Украшала этот пир.


МУЖ И ЖЕНА
Вечером под праздник
Испекла хозяйка
Пять ковриг к обеду
И спешит поджарить.
Муж кричит сердито:
«Пусть не в радость будет
Для тебя работа!
Полночь бьет, а хлебы
Все еще печешь ты».
«Не кричи, – хозяйка
Мужу отвечает, -
Я сейчас кончаю»...
Спать легли. Но в двери
Дождь хлестал... Вдруг ветер
Дверь открыл – и холод
Все углы заполнил. Муж к жене:
«Иди-ка Дверь закрой, – продрогнем!»
«Сам закрой: мне трудно,
Я едва согрелась».
Муж твердит: «Ну, встань же,
Не ленись!» И слышит:
«Нет уж! Сам ты встанешь:
К двери ты поближе!»
Накричавшись, повернулись
Спинами они друг к другу,
Оба бурками укрылись
С головою – и заснули...
Чья-то черная собака
Забежала в дом открытый.
Потянула носом воздух,
Отыскала вмиг ковриги,
Две из них без передышки
С голодухи проглотила;
На дурной охоте этой
Уплела она и третью,
А четвертую стащила.
Не управилась лишь с пятой,
Лишь ее одну оставив
Мужу и жене на праздник.



Стихотворения, песни и басни, не вошедшие в беловой автограф «Осетинской лиры»


* * *
Если бы пел я, как нарт вдохновенный,
Если б до неба мой голос взлетал,
Все бы созвал я народы вселенной,
Всем бы о горе большом рассказал.


О ЧЕМ?
Счастье... О чем я, безумец, мечтаю?
Где в наше время счастливца найдем?
Нет, не о счастье я к Богу взываю...
Друг мой, о чем?


ДУМА ЖЕНИХА
Как солнце дня -
Ты для меня!
Тебя бы лучше не встречать!.
Ты запоешь,
И в сердце дрожь,
Мне не унять ее опять!

Твоих речей
Звенит ручей
В душе взволнованной моей!..
Жить без тебя
Не в силах я,
Готов я жертвой стать твоей!


ТОСКА ВЛЮБЛЕННОГО
Души моей свет!
Потерян твой след...
Ах, лучше б не знать мне тебя!
Ни пляски твоей,
Ни темных бровей
Забыть не могу я, любя.

Улыбкой своей
Была ты милей,
Чем солнышко вешнего дня.
А твой разговор,
Твой ласковый взор
Страдать заставляли меня.

Что будет со мной?
Горю я тоской,
Ты в сердце моем – лишь одна!
Отрада, покой
Пропали с тобой,
И жизнь без тебя не нужна!


В НОВОГОДНЮЮ НОЧЬ
Когда б с порога вашего
И я пропел бы вам:
«Хадзаронта, хадзаронта,
За вас я жизнь отдам!»

Когда б ты вышла из дому,
Ту песенку любя,
Одним глазком бы, солнышко,
Взглянул я на тебя!

Когда была б ты ласковей
Со мной наедине,
Когда б спросила: кто же ты?
И улыбнулась мне, -

Тебя схватил бы за руку,
Тебе сказал бы я:
«Я тот, кто жизнь отдаст тебе,
Любимая моя!»


УПРЕК
Кроткого обидишь -
Он и ущемлен!
А упрямцу, видишь,
Твой упрек смешон.
<