Ахверды-Магома

Кавказская война XIX века породила большое количество героев как с одной, так и с другой стороны. Тем не менее, многие из них до недавнего времени незаслуженно оставались в тени. В этой статье мы пытаемся воссоздать ряд эпизодов из жизни одного из руководителей освободительной борьбы горцев - Ахбердилава.
Подлинное имя нашего героя - Мухаммед. Родился он в начале XIX века в столице аварских ханов Хунзахе, в семье узденя Ахберди. В Аварии его называли Ахбердил Мухаммедом или Мухаммедом Ахбердиевым; в официальных российских документах он известен как Ахверды (Ахберди) Магома.
Ахбердилав был в числе сторонников первых имамов Дагестана и Чечни - Гази Магомеда и Гамзат-бека. Сохранилось документальное свидетельство о том, что при примирении жителей аулов Новый и Старый Кахиб вместе с Мухаммедилавом Ругельдинским, которого "покойный имам Гамзат-бек назначил правителем названных населенных пунктов, присутствовал в качестве свидетеля-гаранта Мухаммед Хунзахский, сын Ахберди".
Особенно расцвел военный и административный талант Ахбердилава при Шамиле. Став в ряды его ближайших сподвижников Ахбердил Мухаммед попал в поле зрения царской администрации на Кавказе, а в 1837 году уже значился в числе предводителей восставших горцев. В мае - июле 1837 года Ахбердилав участвовал в отражении карательной экспедиции в горы командующего войсками в Северном Дагестане генерал майора К. К. Фези. После ожесточенных боев у аулов Ашильта и Тельтль, царский генерал вынужден был заключить с горцами перемирие на почетных условиях. Заключенный договор гласил: "Выдавая аманатов Магомед Мирза-хану (уполномоченному с русской стороны), мы заключили мир с российским государством, которого никто из нас не нарушит, с тем, однако, условием, чтобы ни с какой стороны не было оказано ни малейшей обиды против другой. Если же какая-либо сторона нарушит данное ею обещание, то она будет считаться изменницей, а изменник почтется проклятым перед Богом и народом..." (1)
18 сентября 1837 года Мухаммед Ахбердиев присутствует при знаменитой встрече имама Шамиля с генерал-майором Ф. К. Клюки фон Клюгенау у Гимринского родника. Генерал, сменивший К. К. Фези на посту командующего российскими войсками в Дагестане, пытался склонить имама к почетной капитуляции и явке "с повинной" в Тифлис к императору Николаю I, совершавшему в то время поездку по Кавказу. Взамен руководителю освободительного движения горцев было обещано "высочайшее прощение" и признание его "духовным лидером" мусульман Дагестана и Чечни. Шамиль реагировал уклончиво, обещая посоветоваться с наибами и старейшинами. Непримиримый Ахбердилав был возмущен предложенной сделкой, и Шамилю стоило больших усилий погасить вспыхнувший между ним и Клюгенау конфликт. Через две недели царские власти на Кавказе получили от имама отрицательный ответ на свои предложения. Назревало решительное столкновение сил.
Генерал П. Х. Граббе объяснял сложившуюся обстановку так: "На этот раз лезгины (общее название племен горного Дагестана. - И. К.) видели, что дело идет о свободе или совершенном покорении гор и что они должны употребить все усилия и последние свои средства для отстояния своей независимости" (2). Летом 1839 года, после упорных боев российские войска пробились к резиденции имама Ахульго. Шамиль обратился за помощью к своим сподвижникам. "Несколько доверенных лиц уже послано было в разные общества Дагестана для собирания новых скопищ: Ахверды Магома - в Богуял, Сурхай - в Игали, Галбац - в Анди. Присутствие их поколебало горцев, имевших уже намерение покориться русскому правительству"(3), - так вспоминал участник похода 1839 года в Дагестан офицер Генерального штаба и будущий военный министр Д. А. Милютин.
Собрав несколько тысяч горских ополченцев, Ахбердилав направился на выручку осажденному имаму. Его отряд почти неделю тревожил русские войска, осаждавшие Ахульго(4).
Воспользовавшись отвлечением части отряда П. Х. Граббе, осажденные в ночь на 23 июня 1839 года произвели вылазку, разрушив головные части осадных работ. Ахбердилав же тайными тропами пробрался сквозь кордоны царских войск и явился на Ахульго к имаму. Как все, он стойко переносил тяготы беспримерной осады, участвовал в отражении штурмов, предпринятых Граббе 16 июля и 17 августа 1839 года. В них российские войска потеряли 258 человек убитыми и 1174 - ранеными и контужеными. Немалый урон понесли и горцы(5).
Между тем как силы обороняющихся таяли (по словам Д. А. Милютина, к началу осады в аулах Старое и Новое Ахульго находилось "более 4000 душ обоего пола...; вооруженных было свыше 1000")(6), численность осаждающих непрерывно увеличивалась. В рапорте генерала Граббе от 24 августа 1839 года вновь фигурирует Ахбердилав: "Приступ к <...> саклям, прикрывавшим всю неприятельскую позицию, заставил Шамиля обратить на этот пункт большую часть своих сил, чтобы остановить движение нашей колонны. Завязалось кровопролитное общее дело, которое продолжалось до самой ночи. Мюриды, под предводительством хунзахского абрека Ахверды Магомы, держались с необыкновенным упорством, но были, наконец, вытеснены из левой сакли. Правая же, наиболее недоступная по своему положению, задержала кабардинцев долее; нужно было подвести сапу для обрушения оной. К вечеру и она была разрушена и все ее защитники истреблены; кабардинцы немедленно заняли эту готовую для них траншею и наскоро прикрылись от неприятельских выстрелов. Ночь прекратила бой..."(7)
Героические усилия Ахбердилава и его товарищей лишь отсрочили трагическую развязку. Слишком неравными были силы... 22 августа 1839 года Ахульго пал. "...В два часа пополудни на обоих замках развевалось русское знамя, - рапортовал Граббе. - 23 августа два батальона Апшеронского полка брали приступом нижние пещеры, в которых засели мюриды, и истребили всех тех, которые не решились немедленно сдаться... Потеря неприятеля огромна: 900 тел убитых на одной поверхности Ахульго, исключая тех, которые разбросаны по пещерам и оврагам, с лишком 700 пленных и имущество осажденных, множество оружия, один фальконет и два значка остались в наших руках..."(Cool
Имаму с ближайшими соратниками, среди которых был и Ахбердилав, удалось вырваться из вражеского окружения.
Император Николай I отреагировал на победный рапорт настороженно: "Прекрасно, но жаль, что Шамиль ушел, и признаюсь, что опасаюсь новых его козней. Посмотрим, что далее будет"(9). Опасения императора оправдались очень скоро. Когда весной 1840 года в Чечне вспыхнуло общее восстание, своего верного сподвижника Ахбердилава Шамиль назначил наибом Малой Чечни (это наибство было одним из крупнейших).
Наиб в полной мере оправдал доверие имама, показав себя умелым администратором и талантливым полководцем. Он присоединил к Имамату часть Ингушетии (племена галашевцев и карабулаков), поднял на восстание надтеречных чеченцев. По данным П. Х. Граббе, "в участке Мичиковском под начальством Шуаип-муллы состоит около 1500 семейств, а в участке Малой Чечни под ведением Ахверды Магомы - 5700"(10). Когда начальник Чеченского отряда генерал-лейтенант А. В. Галафеев выступил 6 июля 1840 года из крепости Грозный с очередной экспедицией против восставших, Ахбердилав устроил ему засаду в Гехинском лесу, а затем 11 июля дал бой на заранее подготовленных позициях. Ход этого сражения красочно и точно изобразил в стихотворении "Валерик" М. Ю. Лермонтов, участвовавший в том походе в чине поручика Тенгинского пехотного полка. Ахбердил Мухаммед в кратчайший срок сумел собрать в единый боевой кулак разрозненные силы чеченских наибов (Джават-хана, Домбая, Шуаип-муллы, Ташав Гаджи и др.) и на равных противостоять превосходящим силам царских войск (6,5 батальонов пехоты, 1,5 тысячи казаков, 14 артиллерийских орудий). Отмечая высокое боевое искусство горцев, генерал А. В. Галафеев писал в донесении П. Х. Граббе и Е. А. Головину: "Должно отдать также справедливость чеченцам; они предприняли все, чтобы сделать успех наш сомнительным. Выбор места, которое они укрепляли завалами в продолжении 3 суток; неслыханный дотоле сбор в Чечне, в котором были мичиковцы, жители Большой и Малой Чечни, бежавших надтеречных и всех сунженских деревень, с каждого двора по 1 чел.; удивительное хладнокровие, с которым они подпустили нас к лесу на самый верный выстрел; неожиданность для нижних чинов этой встречи, - все это вместе могло бы поколебать твердость солдата и ручаться им за успех, в котором они не сомневались"(11). Потери с обеих сторон были весьма велики: у восставших - 150 человек только убитыми, в царских войсках - убитыми и ранеными 344 человека(12). Продвижение карательной экспедиции в глубь Чечни было приостановлено. Одновременно со сражением на р. Валерик горцы добились успеха в Дагестане, где Шамиль нанес поражение царским войскам у аула Ишкарты(13).
Несмотря на остроту противостояния, имам и его наиб с уважением относились к своим противникам. Ахбердилав запретил своим воинам отрубать головы убитым врагам. А после боя в Гехинском лесу Ахбердилав распорядился похоронить павших военнослужащих по христианскому обряду. С этой целью чеченцы выкрали из русского лагеря православного священника, который и совершил погребальный обряд. После этого священник был накормлен и отпущен назад.
Осенью 1840 года бои в Чечне и Дагестане возобновились с новой силой. В этот период Ахбердилав совершил смелый и дерзкий бросок на север: 29 сентября его отряд появился на Тереке против Моздока. Рассеявшийся туман помешал внезапности нападения, и под натиском царских войск повстанцы вынуждены были отступить в горы, разрушив пригородные станицы и аул генерал-майора российской службы кабардинского князя Бековича-Черкасского. Из этого похода отважный наиб привез красавицу-дочь армянского купца Улуханова Анну, ставшую впоследствии женой Шамиля под именем Шуанет.
Во время зимней кампании 1840/41 года Мухаммед Ахбердиев показал себя не только искусным стратегом, но и талантливым организатором и пропагандистом. Когда покинувшие свои дома и хозяйство и жестоко страдавшие от сильных морозов надтеречные чеченцы "начали роптать на Ахверды Магому, представляя ему, что они разорены и что не знают, чем прокормиться в будущем лете, и поэтому убедительно просили его дозволить им идти и предложить свою покорность русским; Ахверды Магома на это согласился", - об этом писал в рапорте от 14 января 1841 года Владикавказский комендант полковник Широков. Далее события разворачивались следующим образом: "Уже выбраны были два доверенных человека, чтобы отправить к нам с изъявлением покорности; но в это самое время явился какой-то Гаджи, который объявил, что он возвратился из Мекки, и подал Ахверды Магоме письмо будто бы от Ибрагима-паши (полководец, сын правителя Египта. - И. К.) и кувшин святой воды. По прочтении оного Ахверды Магома сказал окружившим, что Ибрагим-паша просит его продолжать сопротивление до весны и что тогда он с войсками сам явится в Тифлис. Это снова ободрило чеченцев; люди, назначенные для отправления к нам, были остановлены, и положено после 20 января сделать новую попытку нападения на Военно-Грузинскую дорогу"(14). Затем Ахбердилав распустил ополченцев по домам, оставив при себе наиболее преданных мюридов. Жители Малой Чечни приютили у себя своих собратьев из надтеречных аулов.
Царское командование с беспокойством наблюдало за действиями и ростом влияния чеченского наиба. Оно понимало, что Ахбердилав - уже не прежний вспыльчивый и горячий "хунзахский абрек", а выдающийся военачальник и администратор, авторитет для горцев. 29 января 1841 года Е. А. Головин отправляет секретное предписание П. Х. Граббе, в котором предлагает выделить 2 тысячи рублей серебром "на истребление Ахверды Магомы, а исполнение дела сего... возложить на генерал-майора Ольшевского", нового начальника левого фланга Кавказской линии. "Нет сомнения, - писал Головин, - что через уничтожение этого предприимчивого сподвижника Шамиля мы избавились бы от одного из самых опаснейших его орудий, и успокоение Чечни было бы тогда делом гораздо менее затруднительным".
Но службе безопасности Имамата, созданной Шамилем, удалось в то время предотвратить намеченное покушение. Более того, горской разведке стал известен план летней кампании 1841 года. "Слух, что на лето прибудет на линию много войска, пронесся в горах, и мятежники хотят воспользоваться временем, остающимся до их прибытия, чтобы нанести нам, если можно где-нибудь, чувствительный вред", - признавал П. Х. Граббе в рапорте военному министру А. И. Чернышеву(15). Ахбердилав предложил Шамилю совершить поход на запад, в Кабарду, установить контроль над Военно-Грузинской дорогой и вновь поднять на восстание адыго-черкесские племена Западного Кавказа. При этом он ссылался на предложение делегатов от абадзехского народа о совместных действиях против царских войск и соединении в Осетии на р. Ардон. Понимая, что восстание, ограниченное территорией только Дагестана и Чечни, в конечном итоге обречено на поражение, имам принял предложение своего верного наиба. 4 апреля 1841 года объединенное войско горцев, насчитывавшее, по разным данным, от 10 до 15 тысяч человек, сосредоточилось на реке Валерик, в ночь на 5-е переправившись через реку Ассу, и на рассвете 6 апреля подошло к Назрани. Но царское командование успело перебросить на угрожаемый участок крупные подкрепления. К тому же кабардинцы, осетины и назрановские ингуши не поддержали восставших. После упорных боев Шамиль вынужден был отвести свои отряды. В свою очередь, и попытка кавказской администрации развить свой успех потерпела неудачу. К лету на фронтах Кавказской войны наступило временное затишье.
Мирную передышку Шамиль использовал для укрепления государства горцев.
Мухаммед Ахбердиев с головой отдался созданию наряду с народным ополчением регулярных частей пехоты и кавалерии с полковой структурой и знаками отличия. Вскоре отряды, собираемые в наибстве Ахбердилава, вошли в число наиболее боеспособных и дисциплинированных подразделений армии Шамиля. Они неукоснительно соблюдали предписания, данные имамом: "Когда победите неверных, не убивайте ни стариков, ни женщин, ни детей; не жгите ниву, не рубите деревья, не режьте животных (кроме тех случаев, когда они необходимы вам для пищи), не обманывайте, когда вы находитесь во взаимном перемирии, и не нарушайте мир, когда вы заключили его"(16). Многие горцы из отрядов Ахбердилава (как дагестанцы, так и чеченцы) с гордостью носили знаки отличия с надписью: "Храбр и мужествен". Трусов, помеченных символическими войлочными нашивками на рукавах или спине, практически не было. Сам Мухаммед Ахбердиев к началу 1842 года имел несколько высших наград Имамата, в том числе темляк (кисть на рукоятке шашки), присвоенный ему за мужество и неустрашимость, а также особый серебряный орден с надписью: "Нет человека храбрее его. Нет сабли острее, чем его сабля"(17).
Ахбердилав проявил себя как умелый администратор. Вслед за Шамилем он определил подати в размерах гораздо меньших, чем раньше; беднейшая часть населения от налогов освобождалась. Платить разрешалось не только деньгами и сельхозпродуктами, но и всем, что жители могут или желают отдать. Поэтому, как признавал 9 января 1842 года в рапорте П. Х. Граббе начальник левого фланга Кавказской линии генерал-майор Ольшевский, чеченцы беспрекословно платят подати в общественную казну, а хлеб у них "вдвое дешевле, нежели в Кумыкском владении и в надтеречных деревнях"(1Cool. Малоимущим горцам из казны оказывалась помощь.
Будучи человеком честным и принципиальным, Ахбердилав на посту наиба решительно боролся с любыми проявлениями воровства, коррупции, злоупотреблений должностных лиц Имамата. Когда четверо старшин попытались присвоить себе часть денег, поступивших в общественную казну в качестве выкупа за освобождение пленников, захваченных во время набега на Моздок в сентябре 1840 года, Ахбердил Мухаммед лично занялся этим делом. Он наказал виновных, а деньги велел раздать нуждающимся(19).
Об отношении Ахбердил Мухаммеда к пленным свидетельствует рассказ князя Илико Орбелиани, попавшего в плен при взятии горцами Кумуха(20). Получивший впоследствии свободу в обмен на мюридов, князь вспоминал, как наиб подошел к пленным, пригласил их сесть и объявил, что имам не затевает ничего дурного, а хочет получить за них находящегося со времен Ахульго в аманатах у российского правительства сына своего, Джемалэтдина, которого он нежно любит. Выразив искреннее сочувствие пленным, Ахбердилав пожелал им не терять твердости духа, терпения и мужества и на прощание подарил каждому по серебряному рублю. По воспоминаниям грузинского князя можно составить словесный портрет хунзахского героя: "В чертах лица его изображается доброта и хладнокровие; плотное телосложение показывает силу и здоровье; он одевается лучше прочих чеченских начальников".
Анализируя данные разведки и многочисленные донесения, новый главнокомандующий Отдельным Кавказским корпусом генерал А. И. Нейдгардт пришел в 1842 году к выводу, что самой заметной фигурой в рядах восставших горцев после Шамиля является Ахбердилав. Он был не только наибом Малой Чечни, но и мудиром (генерал-губернатором. - И. К.) всей Чечни; один из немногих среди элиты Имамата имел звание генерала (кроме него генералами были лишь дагестанские наибы Абакер-кадий и Кибит-Магомет, чеченские - Уллубий и Шуаип-мулла)(21). Предполагалось, что Мухаммед Ахбердиев займет должность имама в случае смерти Шамиля.
Весной 1843 года, готовясь к окончательному освобождению родной Аварии, Шамиль посылает своего лучшего наиба в Андию с целью создания плацдарма для наступления на Хунзах и Гергебиль. Одновременно Ахбердилаву дается почетное поручение - руководить обороной столицы Имамата - Дарго. Наибство Мухаммеда Ахбердиева в Малой Чечне в начале апреля было разделено на две части, одну из которых возглавил его друг - старшина аула Урус-Мартан Исса, а другую - татарин Юсуф-Хаджи. Как мудир Чечни, Ахбердилав руководил деятельностью вновь назначенных наибов(22).
Получив очередные донесения о действиях Ахбердил Мухаммеда, А. И. Нейдгардт распорядился форсировать действия с целью его устранения. Согласно донесению пристава горских народов князя Авалишвили, Ахбердилав 12 июня 1843 года близ аула Шатиль в верховьях р. Аргун был "тяжело ранен в спину выше лопатки пулей, которая осталась у него внутри". По хевсурским преданиям, предательский выстрел сделал во время переговоров горец по имени Чванта, подкупленный шатильскими старшинами; под другой версии стрелял молодой шатилец, давший клятву отомстить за гибель от шашек мюридов своих близких. Мухаммед Ахбердиев сумел убить покушавшегося и отступить в горы, взяв пленных и уведя большое количеств скота. Несколько дней его организм боролся за жизнь, но рана оказалась смертельной. 18 июня 1843 года Ахбердилав скончался. На следующий день начальник левого фланга Кавказской линии генерал-майор Р. К. Фрейтаг, не скрывая своего удовлетворения, доносил А. И. Нейдгардту: "По слухам, дошедшим до меня через лазутчиков, Ахверды Магома убит в деле, которое он имел с племенем ахо, смежным с кистинцами, для завоевания коего он послан был Шамилем. Смерть Ахверды Магомы имеет сильное влияние на чеченцев, и они очень упали духом"(23).
Мухаммед Ахбердиев был похоронен в селении Гуш-Керт нынешнего Шатоевского района Чечни. Осенью того же года его товарищи по оружию перешли в решительное наступление в Дагестане. 17 ноября 1843 года гарнизон российских войск покинул аварскую столицу Хунзах...

Игорь КАРПЕЕВ, кандидат исторических наук

Ахверды-Магома

Четырехпалая рука Из Хунзаха родом он –
Доблестный Ахбердилав,
Имя чье, как сабли звон,
Благозвучно для вершин.

На устах молвы оно,
А молвы уста не льстят,
Переправилось давно
Через горные хребты.

И наиба своего,
Есть свидетельства о том,
В битвах, как ни одного,
Неспроста ценил Шамиль.

Помнятся его слова,
Что лихой Ахбердилав
В клетке ребер – сердце льва
Носит с молодых годов.

И сардар, как офицер,
В русском штабе говорил:
«Храбрости подать пример
Может нам Ахбердилав».

Сталь дамасского клинка
Обнажал он под Дарго,
И была его рука
В боевой влита эфес.

Сабельный зажечь сполох
Всякий раз могла в бою
Не пяти, а четырех-
Палая его рука.

Помнят Терек и Моздок
И леса Большой Чечни,
Как – прославленный ездок –
Он мюридов возглавлял.

В схватке над Валериком
Скакуна метнул в намет
Горец с поднятым клинком,
Чтоб поручика сразить.

Путь отчаянный ему
Крупом своего коня,
Сам не зная почему,
Преградил Ахбердилав.

А потом хабар прошел,
Что спасенный офицер
На счету опальным, мол,
Был у белого царя.

И в Хунзахе и в Чечне
Не забыт Ахбердилав.
И о том услышать мне
Довелось от стариков,

Как, у мужества в чести,
Оказалась не в бою
Четырех, а не пяти-
Палою его рука.

* * *

Друга верного имел
Среди всадников Чечни,
Как сулил ему удел,
Удалой Ахбердилав.

Дагестана и Чечни
Два наиба Шамиля,
Побраталися они
Кровью сблизившихся ран.

И чеченец Батако,
Подбоченясь, молвил так:
«На душе моей легко,
Если рядом ты, авар.

Из Шатоя родом я,
Из Хунзаха родом ты,
Нам один аллах судья,
А второй судья нам – честь».

И с одной они скалы
Разрядили два ружья,
И о том, паря, орлы
Вспоминают до сих пор.

Стремя в стремя – всякий раз
Мчались в бой два кунака
И не опускали глаз,
Видя смерть перед собой.

Не от страха ли бледна,
Мстительно подкралась к ним,
Как из-за скалы, она –
Чтобы в спину поразить?

Но об этом в час другой
Расскажу вам,
а сейчас
Верным должен быть слугой
Я зарока своего

И поведать в должный срок,
По причине смог какой
Я поэму «Четырех-
Палою» назвать «рукой».

* * *

От Шатоя невдали
После боя как-то раз,
Расседлав коней, сошли
Два наиба к роднику.

И на лицах молодых,
По которым пот стекал,
Не остуженный еще,
Отсвет боя пламенел.

А ключи в горах Чечни
Звездно-холодны всегда,
Жажду утолить они
Могут и в полдневный зной.

Жаль – восстанут земляки,
А не то бы Каспий я
Отдал бы за родники
Малой и Большой Чечни.

Насладившись родником,
Два приятеля тотчас
Развалилися рядком
При оружье в головах.

Батако приснился сон
В сладком шелесте травы,
Что свою невесту он
В брачную ведет постель.

А другой наиб во сне,
Приподнявшись из седла,
На взметенном скакуне
Схватку продолжал вести.

Проносился козодой
Над уснувшими в траве.
И, судача,
за водой
Девушек пришла чета.

И была не их вина
(Всех кавказцев чуток сон),
Что немедля ото сна
Пробудились молодцы.

«Здравствуйте! С приездом вас!» –
И зарделись обе вдруг.
Был с одной не в силах глаз
Отвести Ахбердилав.

«Ковш воды подай-ка мне», –
Он красавице сказал.
Выпил ковш, но грудь в огне.
Иль вошел в нее недуг?

Что случилося с тобой,
Магома Ахбердилав?
Сотни раз кидался в бой,
А сейчас как оробел.

Иль не ты сломя башку
По привычке рвался в бой
Первым на лихом скаку
И последним отходил?

И признался Шамилю
Ты однажды, не таясь:
«Дагестан родной люблю
Больше, чем тебя, имам!»

Он, наверно, оттого
Положиться на тебя
Мог, как ни на одного
Из наибов пятерых.

Два кувшина на плечах
Незнакомки унесли,
На кувшинах и в очах
Двух наибов отразив.

Что, хунзахский сокол, ты
Свесил голову на грудь,
Иль девичьей красоты
Был видением сражен?

Голыми руками мог
В скалах барса взять живьем,
Что ж уходит из-под ног
Твердость шага твоего?

Как наиб Хаджи-Мурат,
Родом из Хунзаха ты,
И считал, что газават
Значит больше, чем любовь.

«Что с тобой, Ахбердилав? –
Прошептал вдруг Батако. –
Будто бы пустой рукав,
Не владеешь ты собой».

И сказал он Батако:
«Знаешь сам ты, что всегда
Я бы выбрался легко,
В волчью яму угодив.

Но не выбраться, поверь,
Сколько б лестниц ни нашлось,
Мне из ямочек теперь
На шафрановых щеках.

До чего же хороша
Соплеменница твоя,
Та, что, будто бы спеша,
Первою, простясь, ушла».

Батако, как громом вдруг
Пораженный, онемел.
«Если б знал ты, верный друг,
Как безжалостна судьба!

Я ль тебя похоронил
Или сам я погребен?
Пусть хоть будешь ей немил,
Знай, твой путь не перейду».

Батако кинжалов двух
Слышал лязг в своей груди,
И казалось, свет потух
Под бровями у него.

Но в сомнения свои
Трижды выстрелил наиб,
И от собственной любви,
Застонав, отрекся он.

И взглянул Ахбердилав
На вершину, где Шатой,
Синеву небес вобрав,
Красовался перед ним.

«Батако, ты должен знать,
Кто она и родом чья,
Ибо вряд ли ей под стать
Есть красавицы у вас».

«Все тюльпаны по весне
Ненаглядны на лугу.
Девушки у нас в Чечне
Чаровницы, как одна.

Только в нашей стороне
Нынче мало женихов,
Все мужчины на войне,
Свадьбы некогда справлять».

При винтовке и клинке,
Свистнул Батако коня
И без слов сказал в тоске:
«Счастлив будь, Ахбердилав!

Объявлю невесте я,
Что другую полюбил.
Милосерден бог: моя
Оборвется жизнь в бою».

* * *

Заалел в горах кизил,
Ликовал Ахбердилав:
Ведь одобрил сам Шамиль
Выбор влюбчивый его.

И невестина родня
Не противилась ничуть.
Дату свадебного дня
Объявил Ахбердилав.

Не скупы хунзахцы.
Им
Тороватость по душе.
И отправили калым
Под охраною в Шатой.

Величавых три козла
Впереди отары шли.
И тянули два вола
Сахарных головок воз.

И своей невесте в дар
Вез лихой Ахбердилав
В честь ее магнитных чар
Драгоценности в ларце.

Пусть на пальце Маликат
Вспыхнет перстень золотой
И червонно зазвенят
Двадцать на чахто монет.

Удостоятся того
Серьги и браслеты пусть,
Чтоб обличья своего
Придала им блеск она.

Ждал Хунзах в кольчуге скал
Дня приезда Маликат.
И под пулями искал
Утешенья Батако.

* * *

До свидания, Шатой!
За невесту помолись:
Маликат, как под фатой,
Отправляется в Хунзах.

Будет свадьба – пир горой,
И прибудет на нее
Приглашенных звездный рой
Дагестана и Чечни.

С Алазани, клич подав,
Пригласили многих дев,
Вспомнив, что Ахбердилав
Там в набеге побывал.

Вот богатый фаэтон,
Из Шатоя путь держа,
Как пушинка, вознесен
Лошадьми на перевал.

При подружках в нем сидит
На подушках Маликат,
Чей божественный сокрыт
Лик ревнивою чадрой.

Улыбается ль она
Или слезы льет?
Ответ
Вам не сможет ни одна
Дать душа со стороны.

Всадники поодаль чуть
Скачут вслед за женихом.
Газыри венчают грудь
Каждого из ездоков.

Вот приметчивый рубеж,
К морю мчится Асайка!
Здесь прошла граница меж
Дагестаном и Чечней.

Орлий клекот все слышней,
И, подав к привалу знак:
«Напоить пора коней!» –
Спешился Ахбердилав.

Думой сладостной объят,
Он проведать поспешил,
Не устала ль Маликат,
Не печалится ль она?

В бурке, будто бы двукрыл,
К фаэтону подойдя:
«Не устала ли? –
спросил
Вкрадчиво Ахбердилав.

Полпути уже, мой свет,
Мы проехали почти».
Не промолвила в ответ
Ни словечка Маликат.

Не его ли в том вина,
Что не хочет разомкнуть
Медом свадебным она
Губ не смазанных еще.

Загрустила ль не к добру
Иль смеется про себя?
Приподнял жених чадру,
Лик невесты был суров.

Озабочен и влюблен,
Чуть дыша, как сам не свой,
Родинки коснулся он
Пальцем на ее щеке.

«Не гневись,
подумал я, –
Может быть, укрыв лицо,
Плачешь ты, любовь моя,
По родному очагу?»

«Знай, очей моих на дне
Не осталось больше слез,
Все их по твоей вине
Выплакать успела я».

И, вздохнув, печально взор
Бросила она туда,
Где гнездился среди гор
Незнакомый ей Хунзах.

Обернулася и взгляд
Бросила она туда,
Где лежал среди громад,
Словно райский сад, Шатой.

Слышит вдруг Ахбердилав:
«Как решился в жены ты,
Дружбу кровную поправ,
Взять невесту Батако?

Может, в вашей стороне
Вероломство – не позор?
Или дружба не в цене
У таких, как ты, мужчин?»

Стал бледнее ковыля
Удалой Ахбердилав:
«Как наибу Шамиля
Говоришь такое ты?

Знай, бесчестен твой упрек,
Саблю десять дней назад
Я с десницею отсек,
Взмывшую над Батако.

Виноват он, что сказать,
О тебе не пожалел,
Нож всадив по рукоять
В горло собственной любви.

И меня ты не кори, –
Простонал Ахбердилав,
Чьи, казалось, газыри
Опустели на груди.

Эй, возница, –
крикнул он, –
Не поедешь дальше ты.
Разверни-ка фаэтон
И гони коней в Шатой!

Стой!
Не все еще сказал
Я невесте Батако. –
И пред ней рванул кинжал
Он из кожаных ножон.

Я пред другом виноват
В том, что родинки твоей
Смел коснуться, Маликат,
На шафрановой щеке».

И кинжалом на руке
Разом палец он отсек,
Прикасавшийся к щеке
Нареченной Батако.

И сдержать чеченка вздох
Не сумела, увидав,
Как вдруг стала четырех-
Палою его рука...

И когда женил Шатой
Батако и Маликат,
Тамадой на свадьбе той
Был лихой Ахбердилав.

Эпилог

Если бы мужчины гор
К дружбе, чести и любви
Относились до сих пор
Как наиб Ахбердилав,

У иных, верней всего,
Как предполагаю я,
На руках ни одного
Пальца не было б теперь…

Эту повесть в вышине,
Посреди святых могил,
Мне поведали в Чечне,
Там, где похоронен был
Магома Ахбердилав.

TIGER

Недавно читал книгу про имама Шамиля там утверждается,что наиб Ахвердилав по происхождению армянин.Сын беглого купца принявший ислам.

Галбац

Вряд ли если у него фамилия Ахбердилав а это чисто аварское имя а отца его звали Ахберди и современники описывая его писали что он высокий крепкий парень типаж горца!

Джага

У чеченцев не редко бывает имя-Махьма. Так вот это имя есть не что иное, как переделанное на наш лад имя Магома. Про Ахверды Магому слышал и читал много хорошего. Жаль что его имя незаслуженно забывается. Да простит Аллах его и наши грехи.
Считаю, что Ахверды Магома был дерзким и отважным воином. В противном случае он не имел бы авторитета среди наших предков. А ведь у него был вес и авторитет!
Следовательно - Дала декъал войла Ахвердин Магома (Махьма).!

Banzai

В апреле (1840г.) Шамиль поделил Чечню на сектора своих четырех наибов - Ахбирди Мухаммеда, Джавад-хана, Шуяба и Хаджи-Мухаммеда, - и приказал им действовать по разным направлениям. К примеру, 17 апреля Ахбирди Мухаммед и Шуяб провели боевые операции один в Назрани, другой в Гурзуле. 26 апреля сам Шамиль был в Авке, Ахбирди Мухаммед грозил напасть на Грозную, а Хаджи-Ташо - на Внезапную.
Не вняв предостережениям Пулло, Граббе ускорил отъезд в Грозную генерал-лейтенанта Галафеева, которого прочили на место командующего Левым флангом русских линий, приказав ему начать строительство редута Гурзул ранее намеченного срока. Галафеев прибыл в Грозную 22 апреля и следующие шесть месяцев разрывался между строительством редута и пятью экспедициями, в которых "он прошел всю Чечню, понеся большие потери и ничего не добившись". Одно из его сражений на реке Валерик, где он потерял 346 человек, обессмертил в своей поэме Лермонтов.
Завлекая Галафеева в бессмысленные походы, весь результат которых сводился к тому, что "сжигались хижины и вытаптывались поля", Шамиль сам наносил удар за ударом. 6 июня Ахбирди Мухаммед и Джавад-хан разбили отряд русских под Назранью. В результате этих побед "полностью отделились галашцы и карабулакцы... и начались волнения среди ингушей". Шамиль не сумел своевременно закрепить этот успех, потому что на него было совершено покушение и он на двадцать дней был прикован к постели.
11 октября Ахбирди Мухаммед совершил набег на Моздок, убил там 22 солдата и 6 гражданских, 19 солдат и 9 гражданских были ранены, 11 женщин и детей он увел с собой. "Известие об этом набеге... поразило в самое сердце генерал-адъютанта Граббе". Он сам приехал на Левый фланг линий и взял командование в свои руки. С 8 ноября и до конца месяца он провел две экспедиции в Малую и Большую Чечню, но "так же неудачно, как и ранее". Все, что Граббе удалось сделать, это "разрушить те деревушки, которые не сжег Галафеев", и "потерять много людей" (Потери русских в этих сражениях составили: 92 убитых и 117 раненых в одном и 15 и 99 - в другом). 30 ноября Граббе вошел в Гурзул и развел войска по зимним квартирам. Наступление осени и полное истощение личного состава после восьмимесячных маршей не позволяло и думать о новых кампаниях.

Banzai

Уход русских войск на зимние квартиры оставил арену действий за Шамилем, и он не преминул этим воспользоваться. "На протяжении всей зимы 1840- 1841 г. банды из Чиркея и Чечни прорывались через Сулак и доходили до Тарки; они угоняли овец и грабили окрестности Темир-Хан-Шуры; связь между крепостью и линиями могла осуществляться только в сопровождении сильного конвоя".
Самые известные и опустошительные набеги горцев на русские поселения и позиции были: 8 января под водительством Ахбирди Мухаммеда, Шуайба и Джавад-хана на казацкую станицу Порбачеву, когда потери русских составили 93 человека; 21-22 февраля рейд Ахбирди Мухаммеда в район Владикавказа, вызвавший "страшную панику среди карабулакцев и ингушей". 13-19 апреля поход имама в район Назрани. Но самый знаменитый набег, вызвавший у русских такой ужас и потрясение, что царь распорядился провести его расследование, осуществил 10 мая Ахбирди Мухаммед на военное поселение Александровское на Военно-Грузинской дороге. В результате, по словам Юрова, "наше лучшее, начавшее процветать военное поселение было почти полностью уничтожено, а его жители и скот погублены". Горцы "изрубили или увели с собой" 119 мужчин, женщин и детей, угнали 1126 коз, 769 овец, 125 коней, захватили 77 ружей, 58 топоров, сожгли десятки скирд пшеницы и ячменя. Ахбирди Мухаммед оказался столь опасным, что Головин приказал Граббе подстроить его убийство.

Галбац

Незаслуженно о нем мало пишут а ведь он смог объединить боевые джамааты двух народов и немало крови пустить царским войскам. И упрекнуть наверно его нечем поэтому мало за него пишут он ведь на джихаде законно погиб никуда не сдавался в плен не попадал ушол достойно убив того кто подло в спину стрельнул!

Banzai

К сожалению, два лучших военноначальника Имамата Ахверды-Магома Хунзахский и Шоаип-мулла Центороевский рано ушли из жизни. Они давали жару царским войскам. Да благословит Аллах их Газават!

Селард

Мне расказали одну интересную историю,это достоверно 100%.В Ингушетии живет одна пожилая женщина ингушка,ей в 99м было 90 лет.Когда была высылка ей было 18 лет.Она со своим отцом ушла в горные леса спасаяс от кафиров пришедших убивать и высылать нахов, она жила в лесу пока ей около 30 лет не исполнилось,в то время многие обаргами становились.Потом када все вернулись и они вернулись и жили уже нормально.Ей в 99ом 90 лет было ,и она очень здорова была,она удивлялась сама когда у нее чтото болело.Я увидил эту тему и вспомнил эту историю потомушто ее сына зовут Акх-Берд.И вот я думаю . . .они же ингуши чистые . . . Г1алг1ай мохк далеко от Дег1аста . . .у аварцев совсем другой язык . . .почиму имя совпадает?