|
| |||||||
| Проза/Поэзия Искусство образного выражения мысли в слове; изображение жизни, создание художественных образов при помощи слова. |
 |
| | Опции темы |
06.04.2008, 19:23
| #1 (ссылка) |
| С. Яшуркаев Проза Султан Яшуркаев НАВСТРЕЧУ ДЕТЯМ Если в степи есть случайное деревце, кустарник, хотя бы одинокий куст и в него можно тупо упереться взглядом, тогда эта степь не кажется уже бескрайней. Это точка опоры порождает иллюзию существования у нее некоей границы, она простирается только до этого воображаемого предела. Увидеть на каком-то расстоянии еще случайное деревце, заросли, одинокий куст, бугорок, о бесконечности не возникала бы и мысль... Казахстанская степь - голая, обнаженная со всех сторон, упирающаяся во весь круг небосвода серая плита - степь... степь... степь... и идущему по ней не во что упереться взглядом. Горизонт однотонно серого неба, похожий на вывешенную сушиться казахскую шерстяную кошму, так далек, что взгляд, пытаясь добраться до него, устает в пути и падает под ноги. И не верится, что где-то на земле есть леса, горы, реки, моря, океаны, города. Это так, даже когда по степи идет человек, вдоволь поевший перед дорогой, может отдохнуть и поесть, когда захочется... Для этих, давно уже не кушавших вдоволь, впрягшихся по шестеро в каждый плуг - три женщины и трое мужчин - тащащих за собой похожую на ржавчину борозду, степь еще беспредельней. Чтобы эту неизмеримость не ощущать, взглядами они, словно костылями, упираются себе под ноги… Бухгалтерия живой тягловой силы колхоза была не сложной: шесть быков, двадцать одна лошадь и недавно переселенные сюда человек двести чеченцев. Если из этого числа вычесть двух быков, отощавших за зиму так, что не могут встать на ноги, двух ожеребившихся на днях кобыл, четырех лошадей, на которых ездят бригадиры, одну – что возит самого председателя, еще четырех, необходимых для развозки по бригадам семян, одну - водовозную, вычесть еще больных, детей, стариков и старух, которых среди переселенцев большинство - для проведения весенне-полевых работ оставалось, примерно, пятьдесят чеченцев, четыре быка, восемь лошадей. Вот и вся «техника» колхоза, которую день-два назад председатель прикидывал на деревянных конторских счетах, сидя у себя в кабинете. И местное население было собственностью колхоза, но щелкать его на счетах заодно с быками, лошадьми и чеченцами, председатель все же не решался. Был у колхоза еще и колесный трактор «Универсал», но в таком состоянии, что тракториста Петю Кобозева, шестнадцатилетнего самоучку, за порчу вверенной ему социалистической техники посадили, как вредителя... Земли у колхоза много, только паши, но пахать было как раз не на чем, и настоящих советских колхозников совсем мало, многих забрала война и взамен прислала кучу похоронок, нескольких калек и инвалидов разных групп. Да и из имеющегося небольшого числа колхозников пришлось выдвинуть людей на различные непроизводственные должности, так как мрущие от голода чеченцы, пытаясь выжить, стали воровать. Продырявили снизу полы амбаров, где хранились запасы колхозного зерна и потаскали его, пока это дело до него, председателя, дошло. Наловчившись отмыкать замки дверей подвалов, унесли много картошки, съели двух колхозных бычков, несколько нетелей, четырех годовалых жеребят, обчистили сельский магазин. У него, у самого председателя, увели четырех овец, которых он держал для бешбармака районным начальника, любившим часто наезжать в его далекий колхоз и тихо выпить в стороне от еще больших начальников. Мудрая женщина Юлдуз-апа - как привезли этих переселенцев, занесла своих двух кур и петуха в дом и привязала к ножкам старой кровати. После каждого случая хищения, комендант увозил в районный НКВД по нескольку человек, но что это дало? Он, председатель, потерял лучшую тягловую силу... Из-за этих чеченцев и план колхозу увеличили. Теперь он не мог, как раньше, жаловаться на отсутствие рабочих рук. Рук стало много, но на каждые две руки приходилось и по одному голодному рту. Он, председатель Рахимбай, по всему району считается мужиком хозяйственным. Его колхоз, хотя и самый отдаленный от райцентра, но отнюдь не последний. Когда и во всем районе уже нечего взять, у него что-нибудь да находят. Правда, и хитрым слывет, и прижимистым, но за дурака никто не держал, поэтому вопрос о его соответствии занимаемой должности в повестку дня райкома партии никогда не ставился. Хозяин он, и вправду, рачительный, хотя курсов там разных не кончал. Когда его вызывали на эти самые курсы, он отправлял своего самого толкового бригадира Гобидена с хорошо упитанным бараном для начальника, выдумавшему эти курсы. Тот всегда присылал ему хорошую бумагу, с хорошей печатью, что курсы он успешно окончил... Чеченцев, за эти два месяца, что они здесь, председатель изучил насколько мог, кое-какое представление об их характере уже имеет. Первое, что он понял, - это сноровистый, предприимчивый, энергичный народ. Бастыкх* громко отложил на счетах сразу несколько косточек, они были как бы итогом того, о чем он в данный момент думал. Арифметика его размышлений, как и все гениальное, была, в общем-то, простая. Он обязан вспахать как можно больше земли под посевы яровых, разве не об этом думает каждый председатель каждой весной? Пахать эту землю не на чем, а все равно надо - значит, требовалось запрячь в плуги чеченцев. Придя к столь очевидному решению, Рахимбай-ага отложил на счетах еще несколько костяшек. Все же, накопленный опыт общения с новоприбывшим народом и некоторая необычность замысла говорили, что реализовать такое мероприятие надо деликатно. Одно дело найти решение, другое - провести его в жизнь, как того требует партия. Ум у председателя был и он понимал, что насильно людей в плуги не впряжешь, и толку от этого не жди. Наблюдая все это время за чеченцами, он убедился, что никакие они не бандиты, как о них говорит комендант, а обыкновенный народ, высланный со своей земли, по каким-то, видным только из Москвы, причинам, и хочет выжить, сохранить себя. А если хочет выжить - должен знать, что для этого нужен хлеб, так как народ не может существовать без хлеба, значит, чтобы хлеб этот был, они впрягутся в плуги. Получив такой ясный, психологически обоснованный ответ на вопрос, поставленный перед самим собой и отсутствующими чеченцами, председатель отложил еще несколько костяшек, и по выражению его круглого одутловатого лица было видно, что он доволен результатами своих размышлений... На следующий день председатель посетил все три бригады, в которые были распределены трудоспособные переселенцы, и провел с ними соответствующую разъяснительную работу. Размахом обеих рук, показал им степь, на которой человеческому взгляду не за что было зацепиться, и пояснил, что ее надо вспахать, но пахать не на чем, так как двух быков они, чеченцы, съели... четырех жеребят тоже... кто-то при этих подсчетах председателя, выдавая себя, отводил глаза... «а раз пахать не на чем, то запрячься должны вы сами, если хотите, чтобы у колхоза было, что вам украсть». Речь председателя была логичной, но самим убедительным аргументом, склонившим чеченцев к принятию такого предложения, явился последний: вспашете, посеете, а осенью пожнете, и половина урожая будет отдана вам на трудодни... но вы и от второй половины кое-что отхватите. Последнее убедило и самых не согласных... Обговорив вопрос в главных чертах, председатель дал ряд агрономических советов и указаний, что в плуг лучше впрягаться вшестером, мужчинам и женщинам вперемешку, строго выдерживать глубину борозды и т. д... Чеченцы хорошо понимали, что их жизнь зависит от будущего урожая и после обсуждения уже сугубо технических деталей, соглашение было заключено и скреплено твердым словом с обеих сторон. После утверждения таких хозрасчетных отношений, может статься, явившимися первыми во всей стране советов, председатель переезжал в следующую бригаду, на прощание еще раз повторив насчет «половины урожая»... На следующий день чеченцы впряглись, как и советовал председатель, по шестеро в плуг. И тащат четыре плуга в этой четвертой бригаде колхоза, имени немецкого коммуниста Эрнста Тельмана. Бригада находится в десяти километрах от села Чушкала. Это же происходит в остальных бригадах, где есть чеченцы. В первой бригаде, где сосредоточено основное хозяйство колхоза: быки, лошади, МТФ их нет, туда они не допускаются, там работают местные колхозники. У тех привилегия - пахать на имеющихся быках и лошадях. Они называются «строителями коммунизма», их нельзя ни запрягать, ни смешивать со спецпереселенцами... Бригадир подъехал утром посмотреть, как они пашут, и больше не показывается. Подгонять людей, работающих за половину будущего урожая, не было нужды. Слово председателя было для чеченцев хорошим погонщиком, каждый говорил себе: чем больше он вспашет, тем больше будет его доля. И другая половина имела значение, председатель сам сказал, что они и от нее кое-что «отхватят». Значит, можно, сам разрешает, как бы обещает и в тюрьму за это не посадят... Многие годы, еще с прошлого века, до того века тоже, они слыли воинами, у кого-то и разбойниками, добывающими хлеб свой в набегах, в остальном же – праздными бездельными, склонными к шуткам, веселью. Такими видели их с внешней стороны, а изнутри их жизнь никто не знал, не всматривался в нее, не пытался вникнуть. О них, европейцах, цивилизованный мир знал меньше, чем о любом центральноафриканском или североамериканском племени. Так и было принято считать, что воюют они лучше, чем работают. Но они были скотоводами, пахарями, садоводами, пчеловодами, каменщиками, ремесленниками... воинами, весельчаками, шутниками были только потом. Это характер их приводил многих в заблуждение. Войдет к чеченцу гость и будет жить у него сколько душе его угодно тот и вида не подаст, что ему нечем его кормить, что надо заниматься хозяйством - пахать, сеять, жать, пасти овец, рубить лес. Все это будут делать за него брат, родственник, сосед. Когда гость отбудет, он станет наверстывать упущенное, отрабатывать тем. Гостю он зарежет барана, нет своего - даст любой из аула, потому что когда у одного чеченца гость, он гость всего аула. В аулах и живут в основном члены одного рода, дети одного предка. После гостя, хозяин может сидеть на одном кукурузном хлебе и кислой простокваше... С природой у чеченца отношения хорошие – он привязан к ней с детства, она с ранних лет вкладывает в него неприхотливость, выносливость, ловкость, бодрость духа. В одном его теле живут двое: один – берегущий его гармонию с природой, связь с корнями предков, с прошлым, другой – играющий в беспечного молодца. Но это не просто себе игра, роль, а средство, способ выживания в борьбе, на которую он обречен историей, сложившейся так помимо его воли. Долгое противостояние внешней силе, пытавшейся захватить и разрушить его естественный мир, сделала его именно таким. Поэтому, когда он шел в бой, никто не мог сказать, что это идет пахарь, пастух, садовод, когда пахал - что это воин, вчера вернувшийся с поля боя. Без этой двойственности ему бы не выстоять в вечных распрях созидания и разрушения. Он вырубал лес, расчищал поляну на склоне лесистой горы под посевы - на посевы саранчой налетали сарматы, ураганом гунны, тучами эскеры халифов, шахов, султанов, засухой тюмени Чингисхана, смерчем рати Тимура, градом картечи армии «белых царей». Никто из них не протягивал руку, как гость, не предлагал мира, не приносил плуг – приходили кто с мечом, кто с пушками. Тогда он становился воином, защищал свою поляну с побегами ржи, пшеницы, кукурузы: ожидавшие встретить пахаря-раба - находили сурового воина. Так, похожие друг на друга, рукояти сохи и кинжала стали для него одинаково привычными, и такой образ жизни сделал его непокорным. Кинжал должен был быть на поясе, поляна должна была быть вспахана. Тот, которому он не уступал свою поляну, объявлял его разбойником, сопротивление рабству - дикостью. У него же обзывать другой народ и не принято, он знает два определения человека: «этот человек - муж», «этот человек – не муж». В его философии: муж создан, чтобы держать мир на своих плечах, не муж – чтобы земля не пустовала... Когда от частых нашествий завоевателей их становилось совсем мало, они уходили в высь и глубь гор - строили аулы в неприступных ущельях, как орлы свои гнезда, рожали там детей, возрождались и снова выходили на битву за свою поляну. Когда пришел «устрашитель мира» Чингисхан, они сопротивлялись ему, взойдя на свою последнюю гору, другой «потрясатель мира» Тамерлан огородил их родину огромным рвом, возводил курганы из их черепов, но не покорил. Тьмой нагрянул на них крымский хан, когда, такой же весной, они пахали свои лесные поляны, но они не покорились, и ушел хан, оставив в чеченских лесах и горах много тысяч воинов, назвав их варварами. А они продолжали пахать. Пришли генералы белого царя и стали сеять на их поляны картечь, жечь их аулы, уводить скот, они схватились за кинжалы, чтобы не покориться… генералы назвали их разбойниками… дикарями… Объявил Ленин власть трудящихся – они пошли заЛениным. Пришел Деникин сбросить советскую власть с седла, они выступили против, и ушел Деникин, назвав их так же, как и те генералы, а они продолжали пахать... Соседями у них были грузины. У грузин был царь, а у царя холопы. А они над собой царя не ставили, доверяли свою свободу только себе, нет царя – нет холопов... Их главная конституция и закон - человеческое слово, его надо соблюдать. Стоит оно дорого, самый бедный – это потерявший слово, теряет он его, когда дает другому и не сдерживает. Потерявший слово - «человек без слова». Плохо быть человеком без слова, и не человек он теперь - скорлупа от него, в их простом понятии, такой нарушает равновесие мира. Бывало у них, что похищали скот, крали коня, уводили невесту из-под носа жениха, но нельзя было у самого себя красть слово. Если у человека увели коня, он пойдет к тому, которого подозревает и потребует дать слово, что он коня не уводил. Тот, если увел, слова не даст, а отдаст коня, если не уводил - даст слово и хозяин пойдет дальше и найдет коня. Слово было царем, было властью, было судьей. С того, кто нарушал его, можно было снять даже штаны, большего наказания в горах не было, такое случалось, но редко. После этого человек навсегда оставался голым, сколько бы штанов не надевал на себя. А голый не мог жить среди них, уходил сам... Они тащат плуги и чувствуют внутри какое-то удовлетворение. Тяжело им, в прохладу весеннего воздуха с них поднимается пар, крупными каплями дождя на степь падают капли пота, но это так и должно быть, они и сами говорят, что хлеб пахнет потом. Бог и Адаму сказал, что тот в поте лица будет добывать хлеб свой. Они берегут в памяти сказанное Богом пророкам, переданное теми людям. Без Бога им совсем нельзя, ведь их так мало. Детьми они слушают старших и запоминают, что говорят те о Боге, потом передают своим детям. В глуби веков, потеряв письмо, не имея книг для чтения, они сохранили слух и память. Слух вписывал в их память мудрость Создателя и природы. Чеченцами их назвали другие, а сами они зовут себя «нохчи». Бог, решив наказать грешный мир, велел Ною сберечь из всех земных тварей по паре и все, что произрастает на земле тоже. Ной построил большой ковчег и взял на него все, что велел ему Бог. Они считают, что от Ноя и идет их род, потому и зовутся «нох-чи» - люди из дома Ноя, которого они зовут «НОХ». Бог дал Ною Слово, а он это Слово оставил им, велел беречь. Мир произошел от Слова, и оно должно жить вечно, чтобы этот мир стоял. Они знают, что председатель этот послан им Богом. Ведь он, как и они, тоже верующий, покорный Богу, не может у него не болеть душа за них. «Нет, неплохие слова сказал председатель, это были слова мужа», - говорят они себе. Председатель человек, имеющий слово. Он дал это слово им, а раз у него есть слово - значит, - муж. И кормить их стали лучше. Председатель выделил им быка, они сами его и зарезали. Худой был бык, не жилец на этом свете, зато председатель пошутил: двух помясистее, вы уже съели, теперь попробуйте покостистее! А плохой человек шутить не умеет. Они и сами известные шутники. Говорят, в старых книгах их называют даже «кавказскими французами», а французы эти тоже вроде бы народ с хорошей шуткой. Пошутил председатель и они не выдержали, рассказали ему несколько своих баек, к случаю съедения двух быков. Председателю они понравились, он долго смеялся. А когда Нукман, знающий русский язык, будто его не старая Сенипа родила, а русская матушка, рассказал ему притчу, за которую могли и посадить, смеялся еще больше. Установилась в горах советская власть. Родилась в это время у одного бедного горца дочь, и назвал он ее «Социализм». Социализм выросла и вышла замуж. Родился у нее сын, назвали его «Законом». Однажды взяла Социализм Закона и пришла в гости к родителям, осталась ночевать. Дед положил внука спать рядом с собой. Проснулся дед ночью и увидев, что внук наделал в постель, крикнул жене: «Буди, старая, Социализм - Закон обкакался»... Долго смеялся председатель, из узких щелей глаз слезы от смеха брызгали. Откидываясь широкой спиной назад, ударялся о борт своей тачанки и снова смеялся. Убедился он, что шутники они хорошие. Понравились они ему. Ближе стали. Говорил, хорошо, что их привезли. Довольным уехал... Бык, хотя и не дал много мяса, но мослы у него были наваристые, потому что старым был бык, старые кости дают сытный отвар, он хорошо идет с краюхой ржаного хлеба. И хлеба им выдали больше, они отложили его немножко и для своих голодающих в селе, и ночью кто-нибудь из них отнесет его... и костей отнесет. Норму пахоты они будут выполнять в два раза – половина же принадлежит им. И помогает им в этом будущая осень, они видят ее переливающейся желтым полотном турецкого шелка созревшей пшеницы, которую жнут их взоры. Осень сыплет в их протянутые ладони льющееся золото зерна. Оно растекается по полю, в нем вязнут ноги, им трудно тянуть плуг, но они вытаскивают ноги из одной горы зерна и переносят в другую, с каждым шагом зерна становится все больше и больше, оно растекается бескрайним морем. Они делят это море на две половины и в обе стороны от них становятся два моря, оба бесконечные, бездонные, с золотыми волнами. Их воображение пьет из этих двух морей, истощенные тела наполняются чувством сытости. Они щедро черпают из них большие озера и раздают голодающим землякам в других колхозах - не везде такие хорошие председатели как у них. Бог выбрал их, дал этого председателя испытать их. Они пройдут это испытание, покажут какие они щедрые. Всевышний увидит это - в следующий раз еще больше умножит их половину... Есть у них еще одна надежда. На бригадном стане стоит старый поломанный трактор, с большими зубчатыми железными колесами и один из них, по имени Шама, взялся его отремонтировать. Обещал, если в этом железе хоть чуть-чуть сохранилась «душа», он заставит его заработать. Шама зря не скажет. У него есть слово. Он может - он мастер. Дай ему молоток и железо - душу скует. Такой этот Шама, который, может, и с нечистой водится. И семеро отцов его были такими. Там, дома, у него была своя кузня: все нужное аулу мастерил он. И пилорамы, и испорченные автомобили районных начальников ставил на ход. И серебряные кинжалы, и пояса к ним мастерил... Трактор Шама разобрал и по частям разложил по всей территории бригады. Конечно, когда вечером они видят это поле металла, в душах у них холодеет: как может человек все это снова собрать и заставить сдвинуться с места?! Но Шама - маг и сын мага по железу, и они надеются. Сам он в эти дни ни с кем не разговаривает, а все переговаривается с этими железками. Потом берет одну из них и едет с водовозом в село, в колхозную кузню. Возвращается поздно ночью и всю ночь скоблит напильником металл, скребя им души. Но они молчат, вдруг помешают ему в его магическом действе. Отец Шамы Усман тоже был мастер, отец Усмана Гаиб тоже... Этот Гаиб сковал Шамилю саблю, которой имам опоясывался, будто горским ремешком, ложась спать, сворачивал и клал в папаху. Радовался имам подарку, нарадоваться не мог, вызвав мастера, сказал тому, чтобы дорогой подарок у него потребовал, слово дал, что не откажет, Бога в свидетели призвал. Тогда осмелевший Гаиб попросил сурового имама, чтобы тот наградил его грамотой, разрешающей курить табак. Разгневался имам - враг табака, сшивавший рты курильщикам, - но от слова отказаться не мог и выписал кузнецу грамоту на курение табака. И еще, говорят, в гневе добавил: «Можешь, нечестивец, запивать этот табак и белой русской водкой!».. А саблю Гаиб делал не только из металла, но смешивая с ним еще и отвары только ему известных горных трав, порошки какие-то... в молочной сыворотке остуживал… А курил Гаиб крепко, люди не знали, мехи качают дым из его кузни или сам кузнец дымит, об заклад бились по этому поводу. И потомки его курили, ссылаясь на грамоту Шамиля, которая была прибита подковным гвоздем на видном месте их кузни... Шама побывал уже в домах всех жителей села, починил все дырявые самовары, тазы, ведра, кастрюли, лампы, примусы... все в обмен на махорку. И над разобранным трактором, днем и ночью, стелется дым... Плуг надо дотащить от одной серой занавеси горизонта до другой. Еще надо тащить за собой мысли, они тяжелее железа, из которого сделан плуг. Одна из них у всех общая: «Почему мы здесь?» Этот вопрос рвет натянутые плугом жилы, отбирает силы, убивает грезы об урожае, позлащенная им степь становится мертвенно серой, безжалостно смотрит в глаза, обещая голод. Тогда плуг останавливается - его нечем тянуть. Чтобы сдвинуться с места, им нужны хорошие мысли, дающие силы, изгоняющие из натянутых вен, усталую кровь, вливающие - насыщенную надеждами. Красками этих мыслей и должна писаться картина, которая должна всегда стоять перед ними, до нее они должны тянуть плуг. Потом эту картину можно продвинуть вперед и снова дотянуться до нее. Пахать можно только так... Дети! Надо думать о них. Нет, не о тех, умерших здесь от голода. Память о них - могилы, хранимые глубоко внутри. Это больно. Боль не сила, с ней плуг не потянешь, нужно видеть живых детей, навстречу им легче тащить плуг, они не просто дети, а дети будущие. Да, чем-то похожи на тех, умерших, но совсем другие - счастливые, не голодные. Они народятся, когда они вспашут эту степь, засеют ее, пожнут с нее урожай, получат свою половину. Когда есть хлеб, дети обязательно бывают. Не зря Истамул, сторож их бригады, старый уже, у которого недавно родилась дочь, на вопрос председателя, будут ли у него еще дети, сказал: «Хлеб будет - еще будут». Эти слова старика они хорошо запомнили. Чем больше становится пахоты, тем больше нравятся им эти слова. Они повторяют их себе. Они тоже помогают тянуть лямку. Истамулу уже за восемьдесят, а смотри, что делает! А хлеб теперь и для них будет, для того и впряглись они... Ночи здесь длинные. Еще длиннее, когда с утра в животе, переливаясь, урчит колодезная вода. Теперь, когда будет хлеб, и хорошо, что они длинные, теперь-то они и хотят, чтобы долгими были. С мешками полными зерна, сложенными в углу комнаты, с сытыми животами, долгие ночи - совсем другое дело, другой смысл, в такие и зачинают детей. А им теперь надо много их народить: и вместо тех, что умерли, и вместо тех, что должны были родиться и не родились в этом году, еще вместо тех, что должны были сами родить детей, но не родили, а умерли, и еще тех, что будут сами за себя. Дети - их закон. Они и есть их непокорность, их противостояние миру зла. Вот и впряглись они в плуг, чтобы быть - были дети. Бог создал на земле много народов, но те из них, что покорились - потерялись... Они не в первый раз лишаются родины. В глуби тысячелетий они жили в далекой стране. У них были цари и царство. Оно называлось «Нана-Шеме». Когда им нужно одно великое сравнить с другим великим, они говорят: «как мать-Шеме». В их памяти живет великая равнина Сенаар, что на их языке «Зеленая равнина». Но жестокость и алчность людей родилась не вчера. Эта алчность пришла и на их равнину – захватывать и покорять... Они ушли с Зеленой равнины и построили новое царство. Это где-то спорят, кто его создал, а они помнят. Они, основавшие его, и сегодня сохранившие многие слова языка, на котором писались клинописи, которых пытаются прочесть ученые, впряглись сегодня в плуг, чтобы сохранить этот язык. Но разве встретятся они и сидящие в кабинетах, чтобы поговорить об их древней родине? Как понять ученому язык античного царства, из уст босого человека в лохмотьях, тянущего по степи плуг? Когда алчность и жестокость догнали их и на новой родине и ассирийские сатрапы жадно бросились делить их вспаханные поля и каналы, несшие воды на их орошение, они ушли дальше, поселились в горах и больше никогда не ставили над собой царей, ибо там, где есть царь, должны быть подданные... должны быть войны... Теперь их осталось совсем мало. Эта степь – как разверстая ненасытная пасть огромного дракона, готового поглотить их до последнего, но они вспашут ее, от горизонта до горизонта, вырастят на ней хлеб… нарожают детей... Они знают: где есть человек, должны подниматься дома, колоситься поля, рождаться дети. Поэтому и несут хорошие думы, что скоро возродятся их веселые, звонкие вечеринки, на них парень может показать себя девушке, девушка показать себя парню, завлечь его в свои невидимо тонкие женские сети, опутать ими, стать его женой, потом - матерью семерых его сыновей. Ведь все эти вещи звенья непрерывной цепи, называющейся человеческой жизнью. Все это дано человеку Богом на радость, чтобы плодился он на земле. Если сломать одно звено, разрывается целая цепь. Они пашут, чтобы эту цепь соединить там, где ее разомкнули, чтобы жизнь соединилась сама с собой, игрались белые свадьбы, горели румянцем щеки невест, чтобы эти невесты, спустя несколько месяцев, стыдливо прикрывали животы, в которых будут биться живые звенья великой цепи. Чтобы не пресекся род их на земле, не умолкли в великом хоре человечества звуки их имени, языка, песен, сказок, легенд… Вот и надо им дотянуть плуг до первого ряда детей, идущих им навстречу... потом до другого... третьего… четвертого… пятого… шестого… до семерых будущих сыновей каждого из них. Только эта борозда может привести их детей домой, туда, откуда выслали их отцов, ведь где бы они ни родились, дом и родина их - всегда - там... дети – ось вечности и на этой оси вращается человечья жизнь, у детей великое предназначение – привести в мир других детей... Так думают эти изнуренные люди. Тем, кто запряг их, и тому, кто отдал их им, чтобы запрягли, и в голову не приходит, что это оборванное «разбойное племя» думает, и это помогает им тащить плуг. Знали бы – запретили, отобрали и эти думы, растоптали бы их надежды, запечатали бы в сейфы, сдали бы в самый тайный архив. Но мысль принадлежит тому, у кого она есть, надежда - тоже. Если бы они выдали эти думы, поделились ими с кем-нибудь, превратили в слова, им бы и с места не сдвинуться, за ними не было бы уже столько пахоты, не бежали бы навстречу будущие дети. Превратившись в слова, мысли рассыпались бы в песчинки, затерялись бы в степи. Эти думы сказочными быками, розовыми лошадьми впряжены в плуг, они и тащат его. Мысли человеку дарит Бог, Он с ними, помогает им, дает силы. Они не разуверились. Разве не уверены они, что и этого председателя выпросили у Бога... - значит, слышит Он их молитвы. И все это, чтобы они могли рожать детей, а те потом родить своих.... И движется плуг, и плещется у ног их золотое море пшеницы, бегут и бегут навстречу им дети... и движется жизнь… И откуда им, несущим такие мысли, слышащим смех будущих детей знать, как долго председатель будет смеяться, когда осенью они придут за своей половиной урожая… как каждого из них, поднявшего руку на словоотступника, назвавшего его собакой, комендант будет отвозить в район и сдавать в НКВД, как оставшимся из них придется зимовать на то, что удастся «отхватить от другой половины»... | |
|  |
|
06.04.2008, 20:38
| #2 (ссылка) |
 | Султан Яшуркаев... Чеченский писатель и поэт, автор известной и за пределами Чечни книги "Яхь. Дневник писателя", где он описывает события первой русско-чеченской войны. Книга написана на русском языке, хотя Султан Яшуркаев в основном (по крайней мере, до русско-чеченских войн) писал на чеченском языке. Помнится рассказ "Напсат", переведённый на русский и французский языки. Кроме того, он автор поэтического сборника "Седарчийн буьртигаш", изданного в 80-годах ХХ века.
__________________ Завтра отложи на послезавтра то, что вчера отложил на сегодня... http://www.youtube.com/watch?v=SlCXq...eature=related |
|
| |
|
06.04.2008, 22:35
| #3 (ссылка) | |
| Цитата:
Напсатан берриг а доьзал х1аллак хуьлу ц1ерадохуш. Цигахь ша ц1ера деъна шун марахь а долуш елла карайо "Вай ц1адохуьйту боху! вай ц1адохуьйту боху!" бохуш селхана кхаьънаш дохуш лелла йолу Напсат... Дог 1овжадо и дийцар дешча, карладовлу и ирча шераш...
__________________ http://ru.youtube.com/watch?v=d1XxkxC0y7o | ||
|
| |
|
07.04.2008, 00:44
| #5 (ссылка) | |
| | Цитата:
__________________ Завтра отложи на послезавтра то, что вчера отложил на сегодня... http://www.youtube.com/watch?v=SlCXq...eature=related | |
|
| |
|
07.04.2008, 00:58
| #6 (ссылка) | |
 | Цитата:
__________________ Муха тоже вертолёт. (с) | |
|
| |
|
07.04.2008, 01:08
| #7 (ссылка) | |
| Цитата:
__________________ http://ru.youtube.com/watch?v=d1XxkxC0y7o | ||
|
| |
|
07.04.2008, 01:15
| #8 (ссылка) | |
| | Цитата:
__________________ Завтра отложи на послезавтра то, что вчера отложил на сегодня... http://www.youtube.com/watch?v=SlCXq...eature=related | |
|
| |
|
07.04.2008, 01:18
| #9 (ссылка) | |
| | Цитата:
 Хотя насчет "наспех" верно, местами книга производит именно такое впечатление. Может быть он как раз наоборот в "Яхь" выкинул лишнее
__________________ Муха тоже вертолёт. (с) | |
|
| |
|
| Опции темы | |
| |
Похожие темы | ||||
| Тема | Автор | Раздел | Ответов | Последнее сообщение |
| Султан Яшуркаев - "Гора я1, нохчийн мотт!" | Natlus | Проза/Поэзия | 63 | 20.04.2008 06:05 |
